считываться. Ведь я, знаете, людей ел. Да, да. Не удивляйтесь. Не
смотрите на меня так. Не ты – так тебя, вот как было. Сейчас это
трудно понять, как и вообще, трудно понять что-либо, не испытав на
собственной шкуре. Так что вам, Фёдор Лексеич, не знавшему голода,
не весёлого, мирного, когда всегда уверен в том, что хоть украдёшь,
да поешь – а военного, страшного голода, когда и украсть-то ничего
невозможно и даже надеяться не на что. Вам, не знавшему такого го-
лода, – повторил он, – меня до конца не понять. Собак, кошек, ворон,
землю, на которую, что-то когда-то съедобное – всё это сожрали сра-
зу. Смотришь, идёт по улице, качается, а следом за ним – человек
пять. Споткнулся, упал – раз, два – и нет человека, по кускам раста-
щили. Сказать, что страшное времечко было – ничего не сказать. Мы
жили тогда в Аду и были червями с человеческими головами. И я,
признаюсь, ел. Кушал, а что было делать? Дошёл до той черты, когда
стало ясно – не ты, так тебя. Ну, и сделал свой выбор.
Ватракшин, вдруг как-то странно посмотрел на Фёдора и
улыбнулся.
– Знаете, Фёдор Лексеич, каков человек на вкус? – Спросил
он. – Сказать? Хе-хе... Ну, не морщитесь, не буду. Вот, говорят ещё,
сам часто слышал, что тот, кто хоть раз попробовал человечинку, уже
не может жить без неё, не может не есть людей, становится людоедом.
Считаю что это ложь, самые настоящие враки. Верьте мне, Фёдор
Лексеич, я-то знаю, что говорю. Тот барашек, которого мы на берегу
вместе с вами сегодня «умяли», поверьте, в тысячу раз вкуснее. Чего
– 394 –
вы весь съёжились? Вы не бойтесь меня, не стану я вас есть. Я теперь
совсем другой, давно уже другой. Вот странно, Фёдор Лексеич, всю
свою жизнь я таился, скрывался, а вам вот открылся. Так бы и пред
всеми открыться, всем объяснить. А, впрочем, зачем? Ведь от того,
что я пред вами сознался, всё рассказал, мне легче не стало. Почему
это так? Не знаете? Я знаю. Знаю, но вам не скажу. Скажу только, по-
чему всенародно не откроюсь. Потому что не принято у нас всенарод-
но в мерзостях своих сознаваться. Ты можешь быть самым последним
мерзавцем, но не афишируй ты этого и будешь слыть приличным че-
ловеком, что я всю жизнь с успехом делал, делаю и буду делать. Ма-
рина говорила, что вы сны какие-то особенные видите. Я тоже, пред-
ставьте, кое-что вижу. Хотите, расскажу?
И, боясь, того, что Фёдор откажется, Ватракшин немедленно
приступил к изложению снов.
– Действия в снах всегда происходят в одном и том же городе,
очень похожем, с первого взгляда, на наши, но имеющем свои отли-
чительные особенности, которых напрочь лишены последние. Как бы
вам это понятнее объяснить. Там нет листвы, травы, животных, птиц,
детей. Даже женщин нет. Ну, то есть, какие-то особи женского пола
попадаются, но их женщинами даже с большой натяжкой невозможно
назвать. Нет в этом городе никакой красоты. Нет ни малейшей при-
влекательности. Всё лишено духа жизни. Нет ничего, на что бы взгля-
нув, не захотелось плюнуть. А движение по улицам такое. На боль-
шой скорости несутся машины, а если надо перейти на другую сторо-
ну, то перебегай, светофоров нет, как нет и переходов. Горожане при-
думали своеобразный способ перейти дорогу. У самой кромки скап-
ливается народ и те, что стоят сзади, выталкивают на дорогу тех, кто
стоит впереди. Эти несчастные, шесть, семь человек, вылетают на ав-
тостраду, их тут же всех сбивают и давят, а те, кто их вытолкнул,
пользуясь пробкой, успевают перебежать. Во-первых, то, что на твоих
глазах людей сбивают - одно это страшно и противно, но представьте,
что после того, как я всё это увидел и пережил, на меня свалилась но-
вая напасть. Из машины, сбившей человека, вылез жлобяра и сказал,
что во всем виноват я, и не просто сказал, но и погнался за мной. А я,
конечно, от него побежал, ибо этот город, где все сошли с ума. Где
ломают все, но ничего не строят, где стоит такая матерщина, что про-
– 395 –
стое, обычное слово кажется уже чем-то диковинным. Итак, за мной
гонятся, а я убегаю. Улепётываю изо всех сил, но оторваться не полу-
чается. Не могу убежать. Бегу в гору и слышу за спиной постоянное
сопение, постоянный говорок: «Не убежишь, поймаю, пойдешь в
тюрьму. Из-за тебя столько людей сбил!». Слыхали? Не он виноват,
не те, кто несчастных пихнул под колеса, а я, видите ли, который сто-
ял в стороне. Бегу, в себе всю эту несправедливость переживаю, по-
нимаю, что никому ничего не докажешь, а он с чувством негодования
всё это говорит, как будто он прав и всё сопит за моей спиной, не от-
стаёт. Бегу, мне тяжело, задыхаюсь, да и не виноват, за это обидно и
больно, и всё это в страхе, в паническом страхе. И только я совершен-
но обессилел, только решил остановиться и сдаться преследователю,
полагая, что хоть мгновенье, но передохну, даже думаю, пусть убива-
ет, за то время пока бить будет или вести куда-то, передохну обяза-
тельно, как сразу же картина изменилась, преследователь исчез, а я
оказался в заплеванном дворике. И тут же, на моих глазах, на глазах
милиции, которая тут же стояла, убивают старика, режут ножом. Ми-
лиция смотрит на убийство и с места не двигается. Я кидаюсь к убий-
це, хочу помочь милиции в его поимке, но тут происходит странное.
Милиция хватает меня, заворачивает мне руки за спину и при этом
один из них мне на ухо шепчет: «Возьмёшь на себя!». Я стал выкру-
чиваться, действовать их методами, стал пугать их, угрожать им, хотя
сам при этом бесконечно всего боялся. Привели они меня в отделение
милиции, там везде грязь, сырость, запах мочи, а в голове молоточком
бьёт мысль: «Вот сейчас будет решаться моя судьба. Меня будут доп-
рашивать, обвинять, быть может, засудят и расстреляют, а для них это
всё не имеет значения. Жизнь моя, моя судьба, их нисколько не зани-
мает». И знаете, ощущение такое, что из под ног ушла земля, что мир
лопнул, и тут же видишь безразличное ко всему морщинистое лицо
старухи-уборщицы, которая трёт рваной тряпкой щербатый пол и по-
нимаешь, что это только твоя беда, твои проблемы, и от этой мысли
так нехорошо, так одиноко, так холодно. Посадили меня в камеру к
ябедам, предателям и беспробудным пьяницам. Камера небольшая,
все друг у друга на виду, спрятаться, укрыться негде, пожаловаться,
понимания найти не у кого. Вокруг уродливые, отвратительные лица,
тупые безразличные глаза, которые если и загораются иногда, то од-
– 396 –
ной только ненавистью. Там же, в камере, при всех, происходит не-
правый допрос, меня запугивают, мучают, больно бьют. И те и другие
оказывается, заодно, и милиция, и уголовники, все объединились про-
тив меня, все они злые, глухие к словам, слепые к слезам, лупцуют
меня, чем попало, лупцуют больно. Я смирился, сдался им на радость,
они бить перестали. И, тут я заметил, что дверь в камере открыта.
Рванулся и выбежал из камеры. В коридоре много людей, милиции,
каждый мог меня схватить, но им было не до меня. Они шли все куда-
то по коридору в одну сторону, чего-то рассматривать. Я шёл мимо
них, боялся бежать, чтобы не вызвать подозрения и напряжённо ждал,
что вот-вот за спиной раздастся крик: «Держи его!». Но крика не по-
следовало. Я вышел из отделения и побежал. Я бежал от них, бежал со
страхом, забегал в какие-то дворы, приглядывался, прислушивался –