СТИХИ О ЛЕРМОНТОВЕ1 Широк во лбу, сутул, и криво Улыбка сводит детский рот. «Увы, Мишель, вы – некрасивы…» – Всегда всё тот же оборот Речей – сперва о нежной дружбе, Потом – о чем-то о другом, И – неприятности по службе, И – надо свет считать врагом… Ну да, – язык острее бритвы! Но сколько нежности в душе, В письме с Кавказа после битвы! Ведь крови — нет на палаше… И эта нежность вырастает По вечерам в черновике И тает — так туман растает В июльский день на Машуке. 2 Расширенные черные глаза Горят упорным и тяжелым блеском… А где же крылья, глетчер и гроза, О, бедный Демон в сюртуке армейском? Бывает так: блестит кремнистый путь, И злоба затаенная не душит, И хочется любовью обмануть Свою тяжелую, как камень, душу. Но тучка золотая на утес Спускается недолгой нежной гостьей. И вот, опять – кутеж, вино и штосс, И стих, облитый горечью и злостью. …………………………………………… Но за стихами точку ставят кровью, Как многоточие, на много лет… Поручик Лермонтов, нахмурив брови, Неспешно выбирает пистолет. ЭДГАРИАНА 1Черная птицаQuoth the Raven, «Nevermore».Edgar Poe Мой дом как могила. И туча-Сивилла Былое сокрыла и плачет дождем. Что было, то было. Но темная сила Меня разбудила: мы плачем и ждем. Черта и граница. Мне надо забыться: Знакомые лица забыты давно. Бессонница длится, и ночь – как черница, И черная птица стучится в окно. Эдгар и Лигейя, – в гробу холодея, Лигейя посмеет за счастьем прийти. Но призраком рея, как образ, идея, Ленора бледнеет на этом пути. С опущенным взором мы счастье – как воры… Но ведает ворон – мы не сберегли. Далеким укором я слышу:«Ленора…» Теперь уже скоро: ты – Аннабель-Ли! 2Разговор…Веселый смуглолицый человекЭ. ГерманAnd the fever called «Living»Is conquered at last.Edgar A. Poe Зимой Манхаттан угощает Коктейлем ветра с мокрым снегом, Приправленным бензинной гарью, И сумерки свинцово-неприветны. Великолепно! Это означает, Что нет туристов отупелых, Что без толку толкутся у качалки, В которой он обдумывал рассказы – Рассказы – мягко говоря – о страхе А я зайду – мне мокрый снег не в диво. Уйдет в свою каморку сторож, И тут-то мы часок свободно Поговорим опять друг с другом. Уж день устал – светло, но лампы. Теперь здесь город, – ну, как всюду. А вот сто двадцать лет назад В деревне Фордхам было пусто. Домишко был совсем дешевым, Почти игрушечным. Вот в этой спальне – Кровать, и больше нету места. Вирджиния в ней умирала; Топить-то было нечем: мерзла, И кошка грела умиравшей ноги. А по дорогам ночью, под двурогой Луной Эдгар скитался одичало, Пока не поборол болезни, Которую зовем мы жизнью. Ну, вот, – холодный полусвет, И я один у темного камина. «Хозяин! Слышите ли вы? К вам – гости!» Он тут – чуть слышен вздох за дверью, Но мы друг друга понимаем: Я все-таки чужой – и лишний. Он вряд ли выйдет из потемок: Стал подозрительным – затравлен Он был тогда, а что нам в поздней славе! Но не могу сейчас сдержать вопроса: «Зачем, зачем тогда, в ненастный вечер, Вы с братом Вильямом, матросом, В Санкт-Петербурге не остались? Ну, хорошо, участок, протокол, – Но ведь Руси веселье тоже пити! Об этом бы не стоило и думать! А вы бы встретились тогда С веселым смуглолицым человеком (Вы хорошофранцузский знали). Его рассказ про Германаи Лизу Британцы поместили рядом с вашим, С коротким примечаньем перед текстом: "Два старых мастера живут вовеки…" Там был другой – корнет гвардейский – – Тот хорошо английский знал – А ужас он носил с собою в сердце… Вот эти бы вас поняли, как надо! Ведь, всё равно, потом в России Вы были, – скажем, точно дома…» За дверью вздох, – иль это я вздыхаю? Совсем смерклось, и сторож прерывает: «Вам уходить пора: я закрываю!»