2Гейзер Из пепельно-вареного песка Струятся с шипом клубы серных дымов. Геенна огненная здесь близка: Здесь место падших серых серафимов. Толпится мелкий и унылый лес Вокруг насторожившейся поляны, И дымка теплых призрачных завес Качается над водоемом пьяно. А кипяток с каменьем заодно Края ноздристо вылепил, как соты. Подобьем жизни выстилают дно Ослизшие кремневые кислоты. Но вот, с шипеньем, брызгая слюною, Длинноволосый водяной старик Вздымается из водоема вмиг – И оседает пенною копною. 3Красные Камни…На вершине Красных Камней.«Гайавата», Лонгфелл У красных каменных истуканов Нет ни глаз, ни лиц. Вот сейчас повернутся, привстанут И потом обрушатся ниц. Это скалы кровавого камня, Красней, чем каленый кирпич, Точно стены застывшего пламени, Нависли тебя настичь. В переходах узких ущелий Ты будешь блуждать, пока В каком-то диком веселье Не двинется чья-то рука. И тогда по кровавым склонам, Догоняя тебя во рвах, Покатится шаром каленым Какой-то скалы голова. МАУНА КЕАМауна Кеа – «Белая гора»Остров Гаваи Белые волосы белая дева Разостлала по склону горы. Волосы тают – из горного чрева Горячо выходят пары. Белая женщина с Мауна Кеа Иногда меняет жильё: В огненном озере Килауэа Ты заметишь однажды её. Трудно пролезть сквозь кустарник охио, Пламенеют щетки-цветы… Ты не ходи тут – дороги плохие, Уходи еще до темноты: Вдруг по тропинке прорвется сверканье – Это значит – по камню скребя, Белая женщина в скрытом вулкане Вдруг учуяла мясо – тебя. БУРЯ Захлестало дождем, А мы молоньей жжем, А мы рощу дубовую сломим, А мы стадо зеленое – громом! Облака глубоки, А дубы, как быки, И ревут, и мычат над кустами, И стегают по ветру хвостами. Суковат и рогат Каждый кряжистый брат, Да с корой он мохнатой и рыжей, Да с дуплом и с наростом, как грыжей. Коли жизнь дорога, Так рога на врага – Коли буря хватает арканом, Набодается дуб с ураганом! ЕДИНОРОГГобелены Блестит слюда в тяжелой, грубой кладке Ограды привезенного аббатства: На матовый французский известняк Блестящий гнейс Америки наложен. Сурово, бедно строили в Европе Тогда, когда у нас Батый пронесся. Нам что? – Сгорели, да в леса забрались, Да натесали топорами щепок, Хором, хибарок, городищ да тынов. А там точили хрупкий доломит Да ткали пестрые запоны В холодных замках стены закрывать. И вот висят в музее над «Гудзоном» – Рекой холодной, синеватой стали, Бретанской Анны гобелены. Войди в суровый полутемный зал, Где выткана в шелках судьба единорога: В узорчатом лесу среди цветов Скрывается великолепный зверь, Как кипень белый, быстроногий, С козлиною бородкой в два витка И с длинным, точно винт с нарезкой, рогом. Живительней становится вода, Когда он рог в источник погружает. И звери с человечьими глазами На гобелене воду пьют, И в каменном бассейне нежно В полцвета шелка отражен фазан; Нагнулся, пьет, и дрогнул хвост цветистый. Ай! Скользок белый мрамор водоема! Но зверя надо заколоть: Охота – благородная забава. Зверь окружен, но, яростно брыкаясь, Он пса неловкого пронзает рогом. На белой шерсти – алые потоки: – Еще копьем узластым садани! И вот, убитый зверь Обвис бессильно на седле И с торжеством доставлен к замку. Людовик с Анною Бретанской Охотников встречают благосклонно. Но лица деревянные валетов Темнеют: взоры короля В глазах его невесты тонут: Не надо им единорога… Туристы ходят, смотрят и уходят. Темнеет в комнате суровой. Вечерний свет исчезнет скоро в окнах. Но будут в темноте упорно Всё так же вот искать глазами Друг друга испитой король И бледная, худая Анна. Что нам до них – они давно истлели. Но вот, линялый гобелен, Которым санкюлоты закрывали Картофель от мороза в погребах, Хранит для нас в веках, как память, И этот взгляд, и эти лица, И рот, открытый в муке смертной – Извечную судьбу единорога.