МАКСИМ ЮРОДИВЫЙ

Во времена татар, засухи, глада И Черной Смерти – лютою зимой, Всего лишась, едва прикрыт лохмотьем, Когда мороз трещал, хрустел и злился, По улицам он бегал средь народа Смущенного, страдавшего – и громко, Без устали: «Хоть яростна зима, Но сладостен, – всё повторял он, – рай». И слышавшие укреплялись духом. И было неизменно так, покуда Жил, подвиг свой свершая на Москве, Максим – юродивый и чудотворец.

СОЛНЦЕ В ЗАТОЧЕНИИ

Некий царь прогневался на Солнце И велел сложить великую башню Без окон без дверей, с крепкими стенами, И Солнце в ту башню заточил он. Среди бела дня мрак черный растекся, Пятнадцать ден Солнце не светило. И разгневались на то гневом великим Все двенадцать планет небесных – И молот тяжкий состроить повелели Больше темной башни царевой. Крепко тем молотом башню били. Из первой трещинки луч показался – И великая башня расселась – На волю выплыло ясное Солнце. Потом на той башне улеглася Цапля. А как села Цапля на море Да свои распустила крылья, – Всё море крыльями покрывала.

ДВА КРЕСТА

Когда-то был рекою наш ручей. Смотри, как берега его широко Раздвинулись: один уходит вдаль Обширною, пологою долиной; Вон нива, вся струистая, пространно На нем переливается волнами Под легким ветром; вон луга светлеют И улыбаются на солнце, влажно И сочно зелены; а там – деревня Курится светлыми столбами дыма На светлом небе и блестит оконцем, Темнея гнездами дворов, избушек И огородов пестрых и звуча Чуть слышно звуками привычной жизни. Другой же берег, правый, всходит круто К суровому темнеющему бору, Что как-то жестко вырезал свои Немногие отдельные вершины По-над черно-зеленою стеной Немыми знаками на бледном небе; Внизу опушкой видная дорожка Теряется в бору; и, заглушен Столетним мягким шумом – слышишь? – звон. И, отвечая предвечерним звукам Невнятным говором, но умиренным, В песчано-каменистом ложе, с камня На камень тихо прядает ручей, Прозрачный и холодный, беспокойный, Но светлый. Там же, где из бора вплоть К нему дорожка подошла, а против Тропинка из деревни, – там струе Подставлен деревянный желобок И, сужена, она с особой силой Прозрачною хрустальною дугой В кипенье пены звучно ниспадает И хлопья белого цветенья мчит, И поглощает, и, опять прозрачна, По камням и песку спокойно вьется. Порою из деревни с коромыслом И парой ведер девушки сюда Бегут, переговариваясь звонко, И осторожно, медленно обратно Идут, чуть ношу светлую колебля Плечами сильными. Порою жница Усталая сойдет кувшин наполнить. Звучащий под упругою струей – И к ней устами быстрыми приникнет. А то в полдневный зной придет пастушка Склониться и студеною водою Вдруг шею, плени, и лицо, и грудь Так весело и жадно освежить И убежать к недальнему, в истоме Жующему, медлительному стаду. Но и с крутого берега порой Из бора строгого неспешно сходят Крутой протоптанной дорожкой жены, Безмолвные иль с тихими словами, В одеждах черных и с поникшим взором. Не раз бывали встречи водоносиц Тут – резвых, шумных, ярких, там – спокойных И строгих. Тотчас тихий разговор Приветным становился, и простым, И сдержанным. Вот после мирной ночи За лесом заалело. Ярче. Первый Так бодро, остро резкий брызнул луч И алый край слепительного солнца Торжественно и медленно поплыл Над смутно темными зубцами елей. Туман заколыхался и пополз Над просиявшею водой, белея Всё реже, тоньше. Тихо у воды Сидит черница, опустив на землю Кувшин тяжелый. За ручьем, напротив К воде падущей девушка поникла – Руками под упругую струю – Склонив лицо румяное и плечи. Глядит черница на нее: «Послушай, Скажи, сестра, что это у тебя Два крестика на шее – кипарисный И золотой?» – «А ты пришла мне тайну Свою поведать?» – «О, давно хочу – И не могу. Или могу? Да, слушай. Никто не знает. Я его люблю. Он был моим. Он умер. Я одна. Мне жизни нет. Вот всё – как на духу». — «Так, я давно узнала по тазам – Тебя сюда в обитель привела Печаль сердечная – твой тяжкий крест». «Ну, а твои два крестика?» – «Что делать! Хоть ты меня спросила так нежданно, Уж расскажу и я тебе, сестрица, Мою житейскую простую повесть. И я любила, а была ль любима – Не ведаю. Так говорил мне, правда, Прекрасный мой жених. Но вдруг уехал, Мне только крестик золотой оставил – Вот этот, маленький. С себя позволил Он снять его». – «Забыв тебя?» – «Да, правда, Жизнь бурною волной его помчала – И я его жалею. Он так молод». – «А ты не молода? Иль ждать его Еще ты долго будешь? Не придет». – «Да, не придет, я знаю. Но молиться О нем могу. У Бога жизни легкой Прошу ему – и верю, Бог услышит. И мне легко. Всё помню я, что крестик Его на мне. Что делать? Надо жить. Старухе матери во мне опора. Вот и сейчас родная ждет меня – И с внучками. Прости. Вот зазвонили В обители. Спеши. И я в обитель Приду когда-нибудь». – «Тебе легко». – И медленно пошла одна лесною Дорожкою на благовест недальный – И темный бор блистал на солнце, влажный, Прохладный, нежился с приветным шумом; И полем не спеша пошла другая Росистою тропинкою в траве С игрою радужной несчетных капель, Не расплескать стараясь полных ведер, К родной деревне, издали звучащей Живыми звуками привычной жизни, По-утреннему милыми. А солнце Уж поднялось горячее и землю Широкую лобзает ровным светом.