Он до шепота понизил голос, зашептала и Малика:

— Вот увидишь, через неделю я доставлю их сюда. Он всегда так: сначала упрямится, а потом уступит. Иногда его легче взять лаской, поэтому я и не нажимаю.

— Надеешься через неделю?

— Конечно. Самое большее, через десять дней. Но поклянись, что будешь терпеливо ждать.

Итак, еще неделя. Она принадлежит ей. Будущее — весьма туманно, крупная авантюра чревата последствиями; что ее ждет, неизвестно, поэтому она будет жить сегодняшним днем.

Так решила баронесса, а Иштван Матеффи всячески этому способствовал.

Готовясь к крупной авантюре, Малика рассудила, что ей нечего бояться угрозы жильцов. Пусть делают со своей «половиной» все, что хотят, ее это не волнует. Зато сейчас она отыграется, а то эти пролетарии слишком зазнались!

Не раз они всей компанией врывались в квартиру на рассвете, а иногда целыми сутками торчали дома. На кухне не меньше восьми, а иногда десяти женщин и мужчин что-то готовили; супруги Палфи часто не имели возможности войти туда. Мари рассказала Луйзе о перемене, но та тоже не знала, чем объяснить ее. Что-то замышляют, это точно, потому так и распоясались. Мари, заставая на кухне друзей Малики, безропотно сносила их насмешки, свист, перешептывания. У нее все кипело внутри от негодования и горечи. И она еще успокаивала Винце! Сестра Кати поступила бы иначе: схватила бы метлу и разогнала всех. Мари тоже так и подмывало вступить в борьбу. Иногда, поджидая Винце, она готова была выбежать из комнаты и кинуться на них, но понимала, каким посмешищем станет, размахивая метлой. А Винце молчит, не говорит, есть ли надежда получить другую квартиру.

Винце продолжал бы молчать, но как-то вечером Лаци сказал:

— Даже не знаю, в чем у твоей Мари душа держится.

— У Мари? — Винце недоуменно посмотрел на жену. — Ее целыми днями не бывает дома, а вечером я с ней, с чего бы это?

— Ни с чего, — поспешила успокоить его Мари, — днем пусть беснуются, только бы ночью дали поспать.

— Нам уже недолго осталось мучиться. Иштван Фараго не тот человек, чтобы бросать слова на ветер.

— А что он сказал? — накинулась на него Мари. — Обещал?

— Пока ничего определенного. Вернее… поговаривают об одном домике для нас. Но раз уж он сказал… меня там ценят, считаются со мной.

— Ой, Винце! Какой домик, с садом?

— Вот, пожалуйста, она уже ойкает! — Винце улыбнулся Луйзе, покачал головой. — И зачем я только сказал ей, не получив ордера. Обязательно выпытает раньше времени.

Теперь по вечерам они часто говорили об этом. Хорошо бы получить хорошую, светлую комнату и кухню и хотя бы небольшой сад.

— А если бы еще и ванную, — мечтательно добавила Мари, — с ней очень удобно: и помыться, и постирать!

О чем бы они ни заговаривали, все сводилось к квартире: они жили бы одни, в тишине и покое, подальше от баронессы, которая становится все несноснее. То веселится без удержу, то мечется в тревоге. Уйдет, и через полчаса опять дома, выбегает на каждый звонок. Проснется на рассвете, прислушивается, не повернется ли ключ в замке. Иногда бродит целый день непричесанная, в халате, разговаривает сама с собой за запертой дверью. Какие-то подозрительные женщины приходят к ней, с ними она торгуется, иногда до хрипоты, затем женщины уходят с узлами в руках. Одна из них унесла приобретенную на золото соболью шубу. Супруги Палфи старались избегать встреч с баронессой, по вечерам Мари поджидала мужа в дворницкой, а на кухне появлялась, когда там не было никого.

Как-то утром приехал барон, и Мали воспрянула духом. Она решила довести борьбу до победного конца. Подготовилась к решительному штурму, но при первой же атаке потерпела поражение. Только она заикнулась о драгоценностях, барон прервал ее:

— Прошу вас, Амелия, ни звука об этом!

Эти слова прозвучали в его устах настолько категорически, что у нее не оставалось никакой надежды. Малика рвала и метала, в этот момент она смертельно ненавидела мужа, в голове ее созревали планы мести… Приехал и все разрушил! Лег тяжелым гнетом на квартиру, на ее друзей, на всю ее жизнь, распоряжается, выносит решения, разве это можно терпеть! Когда Эгон приезжает в Пешт, квартира напоминает камеру смертников. В воскресенье и без того тоска зеленая, магазины закрыты, между тем человек, если он и не может купить, любит посмотреть, что выставлено в витринах. Ее не привлекают ни толпы на улицах, ни кинотеатры, воскресенья придуманы для таких, как Палфи; тем не менее они сидят дома. О чем они могут болтать друг с другом? Со стороны посмотреть, живут, как два голубка; ловкая женщина эта Маришка, вечно шепчется со своим мужем, а раньше перешептывалась с Пинтером-младшим… Эта мысль еще больше разозлила Малику. Она вышла на кухню. Мари разделывала на столе тыкву и даже не взглянула, когда открылась дверь.

— Сколько времени вы намерены готовить? — В голосе Малики звучали враждебные, вызывающие нотки.

— Пока не управлюсь, — спокойно ответила Мари.

— Мне тоже нужен газ.

Мари молча делала свое дело. Присолила тыкву, выжала, старалась закончить готовку как можно быстрее, ей тоже не очень было приятно находиться на кухне с этой фурией. Разложила на столе необходимые специи, поставила бутылку с подсолнечным маслом, горшок с мукой, кулек сахара. Баронесса остановилась возле стола, уставилась на горшок с мукой, склонилась над кульком сахара.

— Откуда у вас сахар?

Мари не хотелось разговаривать, но все же она ответила:

— Муж с фабрики принес.

— Интересно, с ним сахаром расплачиваются?

Мари молчала. Баронесса подошла к шкафу и стала лихорадочно вынимать из него бумажные пакеты, мешочки и складывать их на каменный пол. Через несколько минут на кухне нельзя было повернуться. Затем принялась развязывать в кладовке мешки с картошкой и мукой, загремела подвешенным на гвозде мешочком, до половины наполненным орехами, передвигала банки с вареньем. И вдруг заголосила:

— Кто-то заходил в кладовку! У меня всего было больше, чем сейчас.

Мари покраснела до корней волос. Баронесса стояла в дверях кухни, уставившись своими круглыми пустыми глазами на ее пылавшее огнем лицо, скривила губы в презрительную усмешку.

— Терпеть не могу домашних сорок, — процедила она и, громко хлопнув, заперла дверь кладовки на ключ.

Рука Мари с ножом застыла в воздухе, пораженная, она еле выдавила из себя:

— Я… вы это мне?

— Нет, эгерскому епископу.

— Как вы смеете меня подозревать?

— Сюда никто больше не ходит.

Мари сдавило грудь, в горле застрял комок, а главное, ее напугало то, что она, задыхаясь, подыскивает слова, а та стоит уверенная в себе, тон у нее резкий и наглый. Огромным усилием воли она взяла себя в руки, но, когда начала говорить, поняла, что не так бы следовало ответить.

— Тут многие к вам ходят. Всегда полная кухня дармоедов.

— Ничего не вижу в этом плохого! Они мои друзья, если хотите знать…

Мари закричала:

— Я знаю, кто они, не объясняйте! Меня они не интересуют, и вы тоже! Не нужно мне вашего, я скорее с голоду умру… мой муж… уходите отсюда, слышите!

— С моей кухни и меня же гонят! Вы что, рехнулись?

Мари шагнула к двери, рука ее сжалась в кулак и взметнулась вверх:

— Убирайтесь вон отсюда, иначе я…

Винце выскочил из комнаты, подбежал к жене, схватил ее за руку. Мари оттолкнула его и что-то закричала, не помня себя, и только где-то далеко-далеко видела расплывшиеся очертания Жиги, неподвижно застывшего на пороге и олицетворявшего собой изваяние ужаса.

— Она смеет меня подозревать! Будто я ворую у нее! — Мари вдруг шагнула вперед, баронесса в страхе отпрянула назад. — Так знайте же, все, что мы имеем, мы заработали своими руками… собственным трудом… а вы живете на всем готовеньком, за всю жизнь палец о палец не ударили… на вас всегда другие гнули спину и проливали пот, а мы…

— Это не ваше дело!

— Нет, мое! Вы думаете, вам все позволено, и, если у вас плохое настроение… значит, решили выместить зло… разве так можно?..