— Просто чудо, — кивнула Юци.

— Не заметим, как и осень подойдет.

Последние слова он адресовал скорее себе, чем удалявшимся супругам. Постояв еще с минуту, Ласло Ковач заковылял в дворницкую, чтобы сообщить новость жене:

— Пинтеры помирились.

— Откуда ты взял?

— Сам видел. Идут под руку, словно какие-нибудь молодожены. Поэтому-то я и не ссорюсь с тобой, Луйза, ведь кончится все равно примирением.

Уже три дня прошло, как дворник работал на строительстве моста и потому страшно важничал. Утром, до того как уйти на работу, он объяснял Луйзе:

— Я тебе не раз говорил, что мелкая, случайная работа — дело нестоящее. Как приходят деньги, так и уходят. А вот субботнюю зарплату ты распределишь с умом, рассчитаешь, сколько надо на квартиру, питание, одежду, на развлечения, и в соответствии с этим будешь вести хозяйство. Неплохо, если удастся кое-что и отложить, но не мне тебя учить, ты сама знаешь, Луйза.

На это дворничиха могла бы ответить многое: во-первых, что за квартиру они не платят, да и на развлечения тоже не очень-то раскошеливаются, а во-вторых, добавила бы, что они, собственно, еще не получали заработной платы, так как Лаци вышел на работу в понедельник, а сегодня только среда. Но Луйза промолчала и приготовила мужу еду, потому что «кто работает, того надо кормить досыта». Луйза хранила молчание и тогда, когда муж с апломбом рассказывал ей о строительстве моста, в котором он, Ласло Ковач, настолько сведущ, что поправил инженера, когда тот проявил полнейшее незнание дела, и какой авторитет завоевал Ласло Ковач за эти три дня. Луйза молчала, так как знала мужа, ее снисходительность и терпимость объяснялись еще и тем, что она немногих допускала в свое сердце, но зато эти немногие утверждались в нем на веки вечные.

Юци очень огорчилась, когда Мари сообщила ей, что они собираются переехать, поскольку жить в квартире Вайтаи с каждым днем становится невыносимее.

— Как же я буду без вас, Маришка? Я так привыкла к вам, кажется, будто мы с вами всю жизнь прожили вместе.

— Я буду заходить иногда, — ответила Мари. — Ведь мы не на край света уедем.

Юци и мужу высказала свое огорчение по поводу того, что супруги Палфи решили переехать и она потеряет Маришку, а между тем такую старательную, трудолюбивую и способную помощницу не сразу найдешь.

— Нынче не так легко переехать, — утешил ее Пинтер-старший. — Не думай, что этот Палфи так просто найдет квартиру.

— Получит от фабрики. Как видно, он хороший рабочий, пользуется уважением, Маришка говорит, что его скоро переведут на новую должность. — После короткой паузы Юци добавила: — Он далеко пойдет. Молодой, по-настоящему взялся за учебу, им только теперь и жить.

— Кем он может стать? В лучшем случае квалифицированным рабочим.

— Не знаю…

— В таком случае твой салон бесперспективен. Надо подводить другую базу, если ты действительно хочешь иметь деньги.

— Ой, отец, плохо я разбираюсь в коммерции!

— Зато я разбираюсь! Надеюсь, ты не станешь отрицать это?

Прежний самонадеянный тон! Юци подозрительно посмотрела на мужа, на пухлый портфель, который он держал под мышкой, собравшись в дорогу.

— Куда ты? — спросила жена.

— Есть дела.

— Где?

— В кафе.

— Какие могут быть в кафе дела?

Ее удивление несколько смутило и вместе с тем разозлило Пинтера.

— Чего ж тут удивительного? В кафе я веду переговоры со своими друзьями.

Юци молча пожала плечами, но где-то в глубине души ощутила ту самую отчужденность, которая уже много месяцев, как пропасть, лежала между ею и мужем. Ей чужд был образ мыслей мужа, весь его мир. Как она не замечала этого раньше? Дёрдя Пинтера знали как солидного торговца, и он действительно был таким… а теперь? Вечно у него какие-то тайны, не иначе как пошел по кривой дорожке, поэтому и планами своими не делится…

И Юци сразу поняла, что муж ее не изменился. Разочарование было настолько горьким, что губы ее дрогнули, на глазах выступили слезы. Чтобы взять себя в руки, она вскочила и с рвением принялась кроить демисезонное пальто.

Возвращаясь домой, Пинтер-старший по обыкновению заходил к Ковачам. Если заставал Луйзу одну, садился и, долго и старательно набивая трубку, вздыхая и ворча, бросал одну-две фразы, а иногда пространно и взволнованно говорил о своих противниках, посвящал Луйзу во все события минувшего дня. Если у Ковачей был кто-нибудь посторонний, он некоторое время сидел молча, мрачный и насупившийся, затем неторопливо поднимался к себе.

Дворницкая находилась как раз против лестничной клетки и у всех жильцов была на пути. Но помимо этого, все больше людей, проходя мимо, заглядывало туда благодаря какой-то притягательной силе Луйзы. Раз десять на день заходил молодой Пинтер, и лицо Луйзы каждый раз озарялось незаметной для постороннего взгляда внутренней радостью. Возвращаясь с фабрики, хоть на одну-две минуты, но обязательно заглядывала Мари, торопливо докладывала обо всем случившемся на работе и, о чем бы ни рассказывала, заканчивала обычно так:

— Только не говори Винце, не хочу, чтобы он расстраивался из-за меня.

Винце тоже зачастил к свояченице. По вечерам, поджидая Мари, он обсуждал с Луйзой события, происшедшие на фабрике, делился своими тревогами о самочувствии жены.

— Иду домой и с ужасом думаю, что выкинут сегодня эти паразиты, чтобы напакостить нам. Никогда не знаешь, что тебя ждет дома. Мари не говорит, но я вижу, что глаза у нее заплаканные.

Спустя несколько дней он зашел к Луйзе и доверительно сообщил:

— Дело проясняется. По всей вероятности, мы скоро получим квартиру. Только молчок! Не говори Мари, а то она сразу начнет укладывать вещи.

Неподалеку от Чепеля выселили несколько швабских семей, фольксбундовцев, часть освободившихся квартир выделили фабрике. Иштван Фараго сказал, что первым на очереди стоит Винце Палфи.

— Так что в один прекрасный день приду с ордером, а назавтра нас уже не будет здесь.

— Хорошо бы, — сказала Луйза, улыбаясь, хотя у нее и сжалось сердце. — А вашу комнату, — добавила она решительно, — сдадим жилищному управлению. Пусть не рассчитывают бароны, что и теперь в мире все происходит так, как они того пожелают. В Пеште много еще бездомных.

В эти дни в доме было сравнительно спокойно. В озаренной солнцем кухне все сверкало чистотой, ничто не омрачало жизнь супругов Винце. Затем приехала баронесса, отдохнувшая, энергичная, а вместе с ней раздоры и треволнения.

10

Баронесса, каждый раз, встречаясь с мужем, возвращалась к разговору о драгоценностях, о том, чтобы извлечь их. С этой целью она ездила даже в Чобад, но безрезультатно. Вся изнервничавшись после многодневных споров, Малика решила вернуться в Пешт. Поездка по железной дороге еще больше испортила ей настроение: переполненные вагоны, всюду мешочники, всякий сброд с узлами и кошелками, вонь и гам, да еще так смотрят на нее, словно донага раздевают взглядами. Неужели она не имеет права одеваться по своему вкусу? Во Франции тоже демократия, тем не менее парижанки задают тон своими элегантными нарядами — так всю дорогу брюзжала про себя баронесса Вайтаи.

Войдя в квартиру, она швырнула чемодан на середину комнаты, молниеносно переоделась и помчалась прямо в министерство иностранных дел. Швейцар окликнул ее, но Малика, даже не оглянувшись, взбежала на второй этаж, где находился кабинет титулярного советника Иштвана Матеффи.

Дверь, разумеется, заперта, придется идти в соседнюю комнату и объяснять секретарше, ужасно противная процедура! У окна письменный стол, рядом пишущая машинка, за ней миловидная блондинка, она поднимает глаза, но поздороваться считает излишним: придется се как следует проучить.

— Иштван Матеффи! — Малика, вскинув брови, устремила взгляд прямо в середину лба красивой секретарши.

— Господин советник? — Блондинка смерила взглядом Малику, голос у нее был протяжный, и слова она произносила с присвистыванием.