— А, — растерянно произнесла Малика и подошла поближе. Молодой человек встал, представился, пожал Малике руку с розовыми ногтями. Баронесса присела против него. — Значит, приехали? — протянула она. — Из России?

— Да, из Советского Союза.

— Странно, постоянно слышу «Советский Союз», но никак не могу привыкнуть. В конце концов, почему нельзя называть, как прежде, ведь там живут русские, не так ли?

— Русские и люди других национальностей. Советские люди.

— Видите, как вы толково разъяснили мне. Стало быть, из Советского Союза, — подчеркнуто повторила она и непринужденно засмеялась. — Как там жилось вам?

— Спасибо, хорошо. — Винце широко улыбнулся. Мари не говорила, что эта женщина такая наивная. Неужели ей нужно объяснять, что такое Советский Союз?

Но Малику это совсем не интересовало. Она зажгла газ, вскипятила чай, принесла из комнаты масло, хлеб и варенье, села за стол, и теперь они уже завтракали вдвоем.

— А Маришка где? Тоже хороша, в первый же день сбежала от вас.

— Ушла к Луйзе, у них моя одежда и другие вещи, сейчас принесет их.

— А что вы скажете насчет фабрики? Может, вы ей втолкуете, что ходить туда нет никакого смысла.

— Почему?

— Полно, так уж вы и не знаете, что скоро они все закроются. Нет ни сырья, ни угля, ничего!

Винце с любопытством разглядывал эту, видимо, еще недавно цветущую женщину, но уже начинавшую блекнуть, поскольку ей, наверно, приходится подолгу жить в Пеште. Чуть склонив набок голову, он сказал:

— Все может быть, все может быть…

— Видите, как быстро мы нашли общий язык. А ее хлебом не корми, только бы работать на фабрике… Хотите варенья?

— Спасибо, я сыт.

— Однако вы основательно отощали в том Советском Союзе. — Малике понравилось это название, и она, подчеркнуто смакуя, повторяла его, усмехаясь при этом.

— Там я поправился на двенадцать килограммов. В плен попал в конце войны, уже заболев тифом. Два месяца пролежал в госпитале, вылечили.

— Где?

— Под Москвой.

— Какая она, Москва? О пей столько всего говорят. Будто она похожа на большую деревню, женщинам запрещают носить шляпы, но я не верю. Разумеется, там есть Кремль, трамваи и театры. Маришка скрыла от меня, что у нее такой интересный муж. Я представляла вас не таким, а, знаете, этаким толстячком с большими усами и красным лицом, правда ведь, странно?

Винце плавно раскачивался на стуле, кивками, едва заметной улыбкой отвечая на вопросы баронессы. Даже не зная ни слова по-русски, он лучше понимал там людей, чем здесь эту баронессу, все интересы которой сводятся к трамваям и театрам в Москве.

— Я читала «Войну и мир», вы слышали о Толстом? Это был чудаковатый русский граф, к счастью войну и мир он описывал отдельно, в разных главах, поэтому войну можно было не читать. В романе много говорится о Москве и Санкт-Петербурге, как там жили. Конечно, с тех пор все изменилось. Но знаете, я беспристрастна, не так, как другие. Я утверждаю, что настоящий интеллигент не должен судить о чем бы то ни было односторонне, вынести приговор можно, только выслушав обе стороны, не так ли? Я, право, предпочла бы сначала увидеть Москву, а потом уже составить о ней свое мнение.

Как ангел-спаситель вошла на кухню Мари с одеждой на руке. Баронесса встретила ее словами:

— Почему вы, Маришка, скрывали от меня, что у вас такой симпатичный муж? Из ваших слов могло сложиться о нем впечатление как о каком-то сухаре, между тем с ним беседовать приятнее, чем с кем-либо из общества. Ну, пойду одеваться, за мной скоро зайдут, сегодня мы отправляемся в Императорские бани.

Но на Мари уже не действовал развязный, подкупающе безразличный тон баронессы. Она решительно заявила:

— Комнату сегодня же освобождайте, Малика, нам с мужем совсем тесно. В понедельник, возможно, он пойдет на работу, так что ночью ему нужно будет отдыхать.

— Вы это мне говорите, Маришка? Хотя прекрасно знаете, что здесь распоряжается мой муж.

— Господина барона нет в Пеште, поэтому я говорю вам, причем в последний раз.

— Ой, Маришка, — взмолилась баронесса, — что вы от меня хотите! Комната заперта, и я не знаю, где ключ…

— Я сумею открыть, можете не беспокоиться.

Мари повернулась и ушла в комнату. Винце, довольный и веселый, сунув руки в карманы, последовал за ней; остановился на пороге, улыбнулся вертевшемуся у его ног Жиге:

— Так-то, брат, наша хозяйка за словом в карман не полезет!

— Мне с ней детей не крестить! — воинственно сказала Мари. — Хватит, натерпелась от нее.

— Что это за комната?

Наконец-то Мари связно рассказала о договоренности с Пинтером-старшим и показала ордер жилищного управления.

— Сколько у них комнат?

— Кроме лакейской, три, но живут они только в одной. Две другие пострадали от бомбежки.

— А ты все же хочешь занять лакейскую?

— Конечно. Она отдельная, да и кухня рядом, ванная. Одним словом, вполне нас устроит, я не хочу жить по соседству с ними.

— Ну тогда идем.

— Куда?

— Освобождать лакейскую.

Мари решительно устремилась вперед, за нею с лаем Жига, словно предвкушая надвигающиеся события, затем, насвистывая, Винце, в измятой солдатской шапке на голове. В прихожей они столкнулись с Дюркой. Вытирая пот со лба, Дюрка спросил:

— Вы куда?

— Это мой муж Винце, — запыхавшись, представила Мари. — Идем освобождать лакейскую.

— Правильно! — одобрил Дюрка и, сбегав за супругами Ковач, вместе с ними поднялся на второй этаж.

Дворник гремел большой связкой ключей, подбирая нужный; на всякий случай он захватил с собой отмычку и ломик. В этот момент раздался звонок. Дверь открыла Малика. Пришла ее подруга Эжеб с Питю Матеффи.

— Смотрите, пришли взломщики! — услышали они голос Малики, затем за компанией захлопнулась дверь в комнату. Когда Малика снова появилась, дверь в лакейскую была уже распахнута настежь и около нее лежали вынесенные вещи.

— Минуточку, — сказала баронесса своим друзьям и подошла к Ласло Ковачу. — Питю сказал мне сейчас, что это посягательство на неприкосновенность частного жилища. Имейте в виду, вы ответите за это, Ковач.

— Я принимаю к сведению ваше заявление, — ответил дворник. — Осторожно, не задень дверь, Винце, опусти пониже.

Винце и Дюрка выносили белый шкаф, Дюрка слегка задел локтем баронессу. Малика отпрянула назад, взмахнув купальным костюмом.

— Мне лично все равно, но Эгон поднимет скандал, вот увидите, Ковач, это вам даром не пройдет. Захламили мне всю прихожую…

Никто не обращал на нее внимания. Мари складывала в корзину разбросанное белье, коробки, Ласло Ковач ушел за лестницей, чтобы ввернуть лампочку, Луйза выносила в прихожую кое-что по мелочи. Мали передернула плечами и резко спросила:

— А если что-нибудь пропадет?..

И на это никто не ответил ей, и баронессе ничего не оставалось, как круто повернуться и присоединиться к поджидавшим ее на лестничной площадке друзьям. Питю, делая рыцарский жест, предложил:

— Мали, хочешь, я вмешаюсь в это дело?

— А, пусть Эгон, оставь их.

— Надо бы сходить за полицейским, — посоветовала Эжеб нарочито громко, чтобы ее визгливый голос услышали на всех этажах дома.

Ласло Ковач прошел мимо них со стремянкой и захлопнул за собой дверь прихожей.

— Мужлан! — со злостью бросил Питю Матеффи.

Стремянка загремела по полу, дверь распахнулась, и из нее высунулись очки и лицо дворника.

— От мужлана слышу! — крикнул он в ответ. — Вы уже давно мозолите мне глаза, лучше убирайтесь отсюда подобру-поздорову, лоботряс!

Дверь снова захлопнулась. С веранды донесся голос Эжеб:

— Брось, не станешь же ты марать руки об него! — И, подхватив кипевшего от злости Питю под руки, они увлекли его вниз.

— Это у них именуется демократией, — прошипел Питю Матеффи. — Взламывать двери, врываться в чужую квартиру, хамить, вот к чему приводит широкая демократия!

Тем временем в квартире работа шла полным ходом. В освобожденной комнате Лаци, громко стуча, снял люстру и вместо нее повесил скромный стеклянный плафон. Велел Луйзе встать возле выключателя и со стремянки командовал: