— Из Советского Союза?

— Оттуда, уже целую неделю на родине. — Он снова умолк, теребя в руках шапку. — В том доме никто не живет. Ты там была во время осады?

— Да.

— Вижу, цела и невредима. Соседи говорят, тот дом снесут.

— Ты видел Йолан Келемен?

— Она тоже выехала.

— Лайош Келемен погиб, бедняга.

После короткой паузы Винце сказал:

— Да, жаль его… Я решил, что Луйза наверняка знает, где ты. Здесь живешь?

— На втором этаже. — Затем Мари негромко, с затаенной тревогой спросила: — Ты не ранен?

— Нет, но перенес тиф, а сейчас здоров.

— Я так и думала, — прошептала Мари.

— Остальные еще там, в первую очередь отпускают больных. Меня тоже отпустили домой, хотя вот уже три месяца, как я выздоровел. С тех пор поправился на двенадцать килограммов.

— Значит, тебе там неплохо жилось?..

— Неплохо. И в госпитале и потом тоже. Я учился.

— Я… — Самое время рассказать бы сейчас ему, выпалить залпом обо всем, начиная с андялфёльдской фабрики Шумахеров и кончая «Хуннией», обо всем, что пережила, но сказала всего лишь, да и то запинаясь: — Я тоже… учусь шить и кроить здесь в доме, а утром хожу на фабрику.

— На какую?

— Шелкопрядильную фабрику «Хунния».

— Ну и молодчина! — Винце улыбнулся и, продолжая сидеть, подался вперед, вглядываясь в лицо жены. — Ты встречаешь меня такими хорошими вестями.

Они надолго умолкли, наконец Мари предложила:

— Ну, пошли наверх?

— Идем.

Он взял рюкзак, надел шапку, пошел вслед за женой. Они свернули на террасу второго этажа, к двери на кухню. Винце остановился на пороге комнаты, явно разочарованный, не стал входить, сел на кухонный стул. Мари быстро и бессвязно стала рассказывать ему сразу обо всем: о Буде, о замурованном окне, за которым однажды утром она услышала голос Луйзы, о Марцелле Боршоди и полковнике, о том, как два советских солдата провели их по мосту, без них они, пожалуй, так и стояли бы там как неприкаянные, о господине Пинтере, об ордере и коммунальной квартире… Она внезапно умолкла, почувствовав, что Винце почти ничего не понял из ее рассказа, да и откуда ему знать, что творилось у моста, кто такой господин Пинтер и бароны Вайтаи и что ей пришлось пережить в полном одиночестве. Вдруг она умолкла на полуслове и как-то отчужденно посмотрела на мужа.

— Нет, нет, я все понимаю, — подбодрил ее Винце. — А где вторая кровать, тоже пострадала? Правда, ее здесь и ставить-то некуда…

— Я же говорю, она внизу, у Луйзы, потом поставим в другой комнате.

— У тебя две комнаты?

— Одна комната… я сказала «в другой»… — И она принялась растолковывать все сначала, членораздельно и по порядку, как разговаривают с глухим. — Я поговорю с бароном, нам будет тесно на этой узкой кровати, тем более что ты еще не окреп после болезни. — Сказав это, она немного смутилась… И в самом деле, это скорее чулан, чем комната, даже шкаф не поставишь, все внизу, у Луйзы, штатский костюм Винце и обе его спецовки… Она резко повернулась, заулыбалась. — Это Жига, собачка баронессы, но ее совсем не признает, всегда со мной…

Винце тоже улыбнулся.

— Ты здесь готовишь? — спросил он, встал и свистнул Жиге.

— До сих пор готовила только баронесса… а теперь и мне нужно будет.

Винце, видимо, подумав о том, из чего же будет готовить жена обед и ужин, спросил:

— Фабрика Неменя уцелела?

— Уцелела, уже работает вовсю. Лаци разговаривал с одним рабочим с фабрики…

Слова Мари взволновали Винце, ему захотелось немедленно отправиться на Чепель, но, вспомнив, что сегодня суббота, он сообразил, что, пока доберется туда, никого не застанет.

Когда все было переговорено, они спустились к дворникам. Винце попросил свояка рассказать о политической обстановке, кто из министров коммунист, какие нововведения на предприятиях, какова численность компартии. После долгого и сумбурного рассказа Лаци выяснилось, что он сообщил вернувшемуся издалека и малоосведомленному Винце о состоянии дел в социал-демократической партии. Винце разозлился, отвечал невпопад, видно было, что ему надоела болтовня, беспардонное бахвальство свояка. Он вдруг поднялся, буркнул что-то Мари и направился к себе наверх. Мари последовала за ним.

Когда она мысленно рисовала себе эту встречу, разве могла она подумать, что в первый же вечер у них произойдет размолвка? Тем более что раньше они никогда не ссорились.

Мари постелила постель, никак не могла уместить на узкой кровати принесенную от Луйзы большую подушку. В комнате тоже стало как-то тесно, ее всю заполнил Винце: на столе его вещи, выложенные из рюкзака, нигде не пройдешь… Невольно мелькнула мысль: «У окна сидит кто-то чужой!» Мари разделась и легла, пыталась как-нибудь рассеять плохое настроение, найти то слово, которое бы перекинуло мостик между двумя годами, разделявшими их, но, когда заговорила, сама не узнала свой голос.

— Ну чего ты молчишь? Или у тебя язык отнялся?

Винце не ответил, даже не шелохнулся, это взорвало Мари:

— Ты что, приехал домой любоваться на дикие каштаны?

— Не кричи!

— Я не кричу.

Винце подошел к кровати, сел на краешек и взял жену за руку.

— Не могу я так… не чувствуя… — Только и успел сказать.

Из глаз Мари брызнули слезы, она крепко обняла мужа, стала гладить его по плечу и вдруг поняла, что только сейчас стала сама собой. Ведь это он, ее Винце, но она не сразу узнала его лицо, карие глаза, прикосновение его руки, всего несколько минут назад, когда он сидел у окна, она еще думала, что нужно здесь этому чужому человеку в военной форме. Она обняла его за шею, привлекла голову к своей груди, погладила по волосам, провела рукой по загорелой, похудевшей шее, сердце ее готово было разорваться от раскаяния, сожаления и переполнившей его любви, и теперь ею безраздельно владело огромное чувство. Она соскочила с кровати, поправила простыню, взбила подушку.

— Не знаю, хорошо ли тебе будет, но ночь как-нибудь переспишь. Да? Я знаю, ты устал с дороги, а я болтаю, вместо того чтобы позаботиться о тебе… я сразу поняла, что ты болен!

— Я давно выздоровел, — возразил Винце.

Но Мари только махнула рукой и продолжала ужасаться:

— Говоришь, поправился на двенадцать килограммов. Представляю, до чего же довела тебя болезнь, даже подумать страшно! — причитала она, лихорадочно помогая Винце раздеться. Сняла с него китель, побежала в ванную, включила свет, страх и радость бушевали в ее душе. Хоть Винце и не отрицает, что очень ослаб, тем не менее рвется, на работу… Непрошенно в ее мысли вторглась Малика, обеды на кухне, горы грязной посуды, лакейская и барон. С ужасом поднесла она руку к губам, словно защищаясь от удара, но тут же гордо вскинула голову. Разве она пустое место! Муж ее первый помощник машиниста на фабрике Неменя, нет, с Винце им придется считаться, да и она, Мари Берец, тоже не даст себя в обиду, сумеет постоять за себя!

Вернулся из ванной Винце. Он посвежел от холодной воды. Грудь у него действительно широкая, на руках играют бицепсы, и улыбается он совсем как раньше.

— Значит, у тебя своя ванная?

— У нас с тобой.

— Это хорошо.

— Ляг усни, ты ослаб, наверно, — сказала Мари, но теперь уже не столько потому, что была уверена в этом, сколько из желания дать ему почувствовать, что она проявляет заботу о нем.

— Как бы не так, нашла слабака… А догадываешься ли ты, что я только теперь по-настоящему узнал тебя…

— А я тебя. — В комнате было темно, и Мари шепотом продолжала: — Я так ждала тебя, но не хотела виду подавать.

— Пройдет немного времени, и мы опять привыкнем друг к другу.

— А я уже было совсем приуныла.

Винце приподнял жену, прижался лицом к ее лицу.

— Ты не смей унывать, слышишь? Мы с тобой не пропадем, будем работать.

— Конечно, будем.

— Будем, обязательно будем.

Вскоре все в доме знали о возвращении из русского плена мужа Маришки Палфи, но весть эта не вызвала такой сенсации, как несколько недель назад приезд барона. «Какая же это Маришка Палфи? Ах, та, что служит у Пинтеров…» — И на этом прекратились разговоры жильцов о Палфи. Барон уехал в Чобад, Малика возвратилась домой поздно ночью и не знала о столь важном событии. Утром в прозрачном халатике, лохматая, она появилась на кухне, где сидел за столом и завтракал молодой мужчина в солдатских брюках, в тенниске.