— Вот как вы заговорили! Поняли, что к чему…

— Поняла! Мы тоже в Пецеле…

— А я, собственно, не имею в виду крестьян! И сама знаю, что они добровольно не отдадут землю обратно. Но если их заставить, они придут с повинной, мол, так и так, мы тут ни при чем… знаю я мужиков. Я сказала маме: не надо отчаиваться, чудес не бывает, а если и случаются, то ненадолго. Мне известно кое-что, но я буду держать язык за зубами. Вы думаете, ничто не готовится? Будьте уверены! Этого так не оставят… за акт насилия против двух женщин там, в Чобаде… Эгон сумеет отомстить…

Мари почувствовала, как кровь ударила ей в лицо. Слушать монотонно льющуюся, вкрадчивую речь сразу стало ей в тягость. Да и зачем выслушивать все это? А то еще может подумать, что она согласна с ней, баронессой Вайтаи, и писклявым Рене.

— Вы не говорите мне такое! — От своего резкого тона она сама даже вздрогнула, в горле запершило, кроткие глаза ее стали колючими. — Вы не равняйте… меня с собой, Малика, могли бы уж понять, что я смотрю на вещи совершенно иначе и…

— Бог ты мой, неужели и вы стали коммунисткой? — Малика деланно засмеялась, подняла руки и протянула пальцы к свету, врывавшемуся в окно. — Я же говорю, люди посходили с ума. Не знаете, лак для ногтей продается? Хотя, что я, ведь коммунистки не красят ногти, к тому же людям, занятым с утра до вечера работой, это ни к чему. О, как вижу, мебель вы уже перевезли, здесь стало совсем уютно. — И она уставилась в одну точку на стене, как смотрела прямо в лоб Мари, если ей что-то не нравилось.

Под вечер в прихожей Пинтеров раздался стук. Мари открыла дверь. Облокотясь на перила, на веранде стоял высокий, широкоплечий молодой человек с повязкой Красного Креста на рукаве и в незнакомой военной форме.

— Здравствуйте, — сказала Мари.

— Я к ее сиятельству Вайтаи, — сказал мужчина, не ответив на приветствие.

— Одну минутку.

Мари побежала за ключом от квартиры Вайтаи. «Мог бы поздороваться сначала, хоть и носит на рукаве повязку Красного Креста», — возмущалась она про себя, провожая молодого человека на второй этаж. На лестничной площадке, у двери своей квартиры, стояла Малика.

— Куда же вы исчезли? Выбегаю на стук — никого.

— Я прочитал записку и поднялся на третий этаж, — ответил гость, одетый в незнакомую форму. Дверь они оставили открытой, мол, Мари закроет, и направились в комнаты баронессы. «Что это за девушка?» — услышала Мари. «Моя уборщица», — последовал ответ баронессы.

Мари, раскрасневшаяся от негодования, жаловалась Юци Пинтер:

— Я просто из любезности помогаю ей, потихоньку от сестры, чтобы не выводить ее из себя, бегаю открывать дверь кавалерам баронессы, которые даже не считают нужным ответить на приветствие. И она еще выдает меня за свою уборщицу… вот уж поистине…

Юци засмеялась:

— А вы не расстраивайтесь, а проучите ее: ничего не делайте для нее, и все тут. С самого начала нужно было именно так поставить себя. Эти люди привыкли, чтобы им служили.

Два дня Мари не видела баронессу. Утром, когда она уходила к Пинтерам, та еще спала, а вечером возвращалась домой поздно и проходила прямо к себе в комнату. На третий день баронесса неожиданно заявилась на кухню к Пинтерам. Принесла с собой на подносе чашку с жиром, картошку, лук. Стоя с подносом в руках, она обрушила на опешившую жену уполномоченного по дому сплошной ливень слов:

— Я знаю вашего мужа и сына и никогда бы не подумала, что у такого взрослого юноши такая красивая молодая мать. Вы разрешите мне поджарить картошку, а? У вас ведь все равно топится плита.

— Пожалуйста, жарьте. — И Юци освободила с краю место для Малики.

Баронесса поставила сковороду и, не дожидаясь приглашения, уселась на стул.

— Кстати говоря, — продолжала она как ни в чем не бывало, — моя мама в годы войны тоже была привлекательной, между тем вполне могла бы выглядеть бабушкой, не так ли? Сейчас она очень подурнела, столько волнений, возрастные недомогания, а в довершение ко всему этот раздел земли, ужас, но я не люблю ныть. Поверьте, сударыня, сейчас хорошо лишь тому, кто никогда ничего не имел. Слышала я, ваш муж тоже пострадал, ужасная неприятность… Захотелось жареной картошки, привезла вот свинины… Маришка, здесь есть острый нож?

Мари принесла нож, Малика вскочила, и сразу на кухне стало тесно из-за мечущейся из стороны в-сторону баронессы, ее чашек, тарелок.

— А что, если я приготовлю картошку с луком? — спросила она.

— Неплохо, — ответила Юци. И хотя ее ждала срочная работа, любопытство, вызванное столь необычным вторжением, удерживало ее здесь.

— Надеюсь, к вечеру от меня уже не будет пахнуть луком? На чем порезать лук? — Ей подали доску. — Его режут вдоль или поперек, луковицы?

— Можно как угодно, — объяснила Юци, — вдоль и поперек. — И она быстро нарезала лук.

— Да не срезайте такой толстый слой с картошки! — ужаснулась Мари. — Ничего же не останется!

— Иначе у меня не получается.

— Потоньше срезайте! — раздраженно объяснила Мари и отвернулась, решив не вмешиваться больше в стряпню баронессы, и так же резко добавила: — Да побыстрее, нам тоже нужна плита.

Баронесса, отдуваясь, плюхнулась на стул, как после тяжелой работы. Через минуту из ее уст одна за другой полились «истории», которые она могла рассказывать в любое время дня и ночи. Пока картошка поджаривалась на сковороде, Юци узнала все о немецком офицере и шведском дельце, который ради Малики перебрался из Гранд-отеля на острове Маргит в гостиницу «Геллерт», о бароне Эгоне Вайтаи она имела теперь представление как о человеке надменном с людьми не его круга, от которых он держится на почтительном расстоянии, тогда как родня Малики имеет тяготение к богеме, в их семье был даже поэт. Юци от души смеялась, изредка задавала вопросы, с интересом слушала Малику, тогда как Мари молча делала свое дело у стола, погруженная в собственные мысли. «До чего же я глупая гусыня! Гордилась доверием баронессы, воображала, что поверенные ею в ночной тишине откровения предназначены лишь мне, потому что ей тоже двадцать четыре года, она так же, как и я, одинока, и вот, пожалуйста: она впервые в жизни видит Юци Пинтер и выворачивает себя перед ней наизнанку, посвящая во все подробности своей никчемной жизни».

Когда пришел Дюрка и устроился на подоконнике, баронесса, нисколько не смущаясь, продолжала рассказывать, будто Пинтер-младший был одним из безымянных статистов, перед которым она читает монолог, или же просто пустое место, как обе эти женщины на кухне. Она как раз рассказывала историю неудавшегося брака тети Берты.

— Мама тоже была очаровательной девушкой, но Берта была помоложе и более чистых кровей. Она сделала прекрасную партию: дядя Куно был послом в Лондоне, полномочным послом, сказочно богатым человеком, и все такое прочее…

В истории фигурировала актриса, с которой дядя Куно прижил двоих незаконнорожденных детей, так как Берта, разумеется, ни в какую не соглашалась на развод… Смерть дяди Куно и неустроенные финансовые дела… Дюрка соскочил с подоконника.

— Однако этими историями сыт не будешь, — сказал он. — Мама, мне нужно пораньше пообедать, у меня срочное дело. — И он направился в комнату.

— Вечно вы куда-то спешите, вам и двух слов не найдешь время сказать, — крикнула ему вслед Малика.

— Ска́жете, когда наговоритесь, — проворчал себе под нос Дюрка. — Такие истории меня не интересуют.

Наконец-то картошка поджарилась.

— Ну, я пойду, — сказала баронесса, водворяя все на поднос. — Пообедаю, отдохну, а там и гости придут.

В ожидании гостей она заглянула вечером в комнату для прислуги. Мари сидела на кровати и вязала себе шерстяной платок.

— Я вам рассказывала, что жду гостей? — начала она, усевшись рядом с Мари. — Придут два брата и девушка, моя подруга, очень милая. Принесут вина, граммофон, право же, так хочется повеселиться. Кстати, имейте в виду, они пробудут здесь до рассвета, так как живут в Пашарете и им придется ехать на первом трамвае. Да, ведь вы, наверно, знакомы с Питю, он ходит с огромным красным крестом на рукаве, я так смеялась над ним! Он весельчак и с чувством юмора; я люблю, когда что-нибудь смешное рассказывают с каменным лицом, а вы?