Наконец-то наступило то долгожданное утро, когда во дворе дома Вайтаи появились рабочие, вооруженные кирками и лопатами. Один из них поднялся на третий этаж и постучал к Пинтерам.

— Приступайте, я сейчас спущусь, — сказал Пинтер-старший.

На шум вышла жена, в ночной сорочке, с взъерошенными волосами, напуганная и сонная. Пинтер манеру держаться при любом возможном повороте изменчивой судьбы заимствовал из детективных романов, выстроившихся в шкафу до самого потолка. Вот почему на сей раз он принял невозмутимый вид и придал своему голосу побольше значимости:

— Мой магазин… как бы тебе сказать… ведут раскопки… я тоже сойду вниз.

— Вот как? — проговорила жена, которая полагала, что в столь ранний час пришла ее клиентка, но, спохватившись, продолжала восторженным тоном: — Это же замечательно! И ты до сих пор молчал! Боже, как я рада!

— Пустяки, — небрежно процедил Пинтер-старший.

— Как так «пустяки», отец! — воскликнула Юци, И это «отец», и ласковый тон упрека поразительно напоминал ее прежнюю манеру разговаривать с ним.

Снизу уже доносился стук кирок и лопат. Спустя несколько минут открылась дверь на втором этаже, появилось гневное лицо толстухи Лацкович.

— Мне показалось, что рушится дом, — отчеканивая слова, сообщила она кому-то невидимому в прихожей, затем, снедаемая любопытством, перегнулась через перила.

Вышел из дому дворник Ласло Ковач в старом, засаленном комбинезоне и принялся давать руководящие указания трем рабочим, доставляя немалое удовольствие стоявшему на почтительном расстоянии уполномоченному по дому.

— Разбросайте основной завал и расчистите проход к магазину. Как раз этой ночью мне пришла мысль, не навредили ли крысы господину Пинтеру, но будем надеяться на лучшее, не надо заранее переживать.

Крысы не причинили особого вреда магазину Пинтера, если не считать изглоданных ими конторских книг, остатки которых они затащили за печку и под прилавок. К полудню работа продвинулась настолько, что свет божий увидели дверь и покрытая известью стершаяся вывеска над ней: «Пинтер и К°. Текстильные товары». Один из рабочих, тот, что постарше, бросил через плечо Пинтеру:

— Вот и расчищен проход!

Уцелел прилавок, деревянные полки, опоясывающие весь магазин, печка «Зефир» и — что самое удивительное — стекла в перегородке, разделяющей торговый зал и контору. В стене против двери зияло отверстие, примерно с полметра в диаметре. Набросанные перед отверстием камни неплотно закрывали его, по всему было заметно, что их бросали наспех, кое-как.

Пинтер остановился в дверях, нерешительно осмотрелся. Полки пусты, под засыпавшим их щебнем — ничего, хоть шаром покати. Перешагнув через груду битого кирпича, он очутился внутри. Ключ от письменного стола лежал у него в кармане, но он не стал его доставать, так как понял, что он не понадобится. Замки всех ящиков письменного стола оказались взломанными. Средний ящик чья-то нетерпеливая рука выдернула из пазов, и он валялся на полу, рядом были разбросаны: календарь за 1944 год, расческа, трубочный табак в жестяной коробке, втоптанная в грязь детская фотография Пинтера-младшего, фирменные бланки. Боковые дверцы стола были распахнуты, на этих полках сохранился относительный порядок, даже крысы пощадили хранившиеся здесь бумаги, но кассета была изъята неизвестным похитителем, проникшим сюда с соседнего двора через отверстие в стене. В кассете лежали фамильные реликвии, драгоценности Юци Пинтер, золотые часы и золотой портсигар Пинтера-старшего; кроме того, там были ценные бумаги, сберкнижка и пятьдесят наполеондоров. Согласно письменному обязательству за кредит, полученный для раскопки магазина, Дёрдь Пинтер должен был уплатить десять наполеондоров «точно в указанный срок».

Выйдя из конторы, он пересек торговый зал и только тут заметил у прилавка, в самом центре зала, кучу, которую оставил неизвестный грабитель. С отвращением отвернувшись, Пинтер стремительно вышел из магазина. Позади него негодовал дворник:

— Ах, свинья, где награбил, там и нагадил!

Во дворе их ожидали трое рабочих. Они сидели на обломках кирпичей, рядом лежали кирки и лопаты. Самый пожилой из них не спеша поднялся, когда фигура Пинтера показалась в дверном проеме. «Да, придется отказаться от их услуг. Люди наняты на два дня, но продолжать работы бессмысленно. Пинтер мельком взглянул на третий этаж, на закрытую дверь. Юци обещала сойти вниз, но прошло несколько часов, а она и не думала показываться. Сейчас ее место — рядом с ним, но в трудные минуты жизни он всегда оставался один… Уполномоченный по дому повернулся к рабочим и чужим — он даже сам не узнал его — голосом сказал им что-то. Старик хмыкнул, почесал в затылке. Еще некоторое время рабочие постояли, переминаясь с ноги на ногу, и наконец ушли.

— На какой день заказали транспорт? — спросил дворник.

«Транспорт? Да, щебень, конечно, необходимо вывезти, не оставлять же его посреди двора, но чем расплачиваться?»

— Обещали приехать завтра в полдень, — ответил уполномоченный по дому.

— Вот оно что… Ну и как же, господин Пинтер?

— Ничего, уладим как-нибудь, господин Ковач.

Пинтер поднялся на третий этаж, постучал в дверь. Ему открыла жена, лицо ее сияло.

— Представь, отец, приходили электромонтеры! К вечеру включат свет.

Дёрдь Пинтер не ответил, резко отстранил жену и прошел в комнату.

2

На этот раз баронесса приехала на более длительный срок, в весеннем наряде, веселая.

— Здравствуйте, Маришка, — проворковала она, впорхнув на кухню, — Привезла вам немного домашнего хлеба и деревенского масла.

Мари улыбнулась, поблагодарила за гостинец, но сердце у нее сжалось: наступил конец ее блаженству, все начнется сначала — в комнатах баронессы полнейший беспорядок, и за великодушный дар придется расплачиваться. Луйза поступила бы просто: решительно отказалась от гостинца и заявила, что с утра до вечера работает и у нее нет ни минуты свободной. Но Мари упустила подходящий момент, и баронесса уже затараторила:

— Я услышала, что в Пеште дали свет, собралась и приехала. Причем в вагоне поезда, представляете! Правда, сидели чуть ли не на коленях друг у друга, но зато через час я уже была здесь. Ну а что у вас новенького? Привет, Жига.

Появление хозяйки не вызвало у собаки особого восторга. Жига забился под стул, настороженно посматривал оттуда, изредка меланхолически, без всякого энтузиазма повиливая хвостом. Мари рассказала о последних событиях, о своей работе у Пинтеров, о трагедии уполномоченного по дому, на что Малика сказала:

— Я привезла всякой всячины: картошку, капусту, колбасу, свинину, залитую жиром, к вечеру все доставят сюда. Так что есть из чего приготовить.

— На чем?

— В газетах пишут, скоро дадут газ. А пока на чем-нибудь приготовлю. В прошлый раз я совсем исхудала здесь, в Пеште, это мне не к лицу. Меня не спрашивали?

— При мне никто не спрашивал.

— Я сейчас уйду, если будут спрашивать, скажите, после обеда буду дома.

Мари повторила, что она целыми днями не бывает в квартире, так как работает у Пинтеров, но Малика махнула рукой:

— Впрочем, не беда, я оставлю записку, чтобы обратились к вам, и вы впустите, не так ли?

«Вот еще придумала! Нашла себе прислугу по этажам бегать, открывать дверь ее гостям. Ну, сегодня ладно, но пусть не надеется, что я всегда буду отрываться от работы, в следующий раз непременно скажу…»

— Знаете, — прервала ее мысли баронесса, — что у нас отобрали имение? Оставили всего сто хольдов, просто смех. Мама в отчаянии, боится, что Эгон голову с нее снимет, когда вернется. Как я ни стараюсь убедить ее, что мы ни капельки не виноваты, все напрасно. Между прочим, долго так продолжаться не может.

— Как?

— Так, как поступили с нами. Землю мы получим обратно, правда, к тому времени ее загубят…

— Что вы говорите, Малика! — всплеснула руками Мари. — Землю не для того разделили, чтобы вернуть обратно, люди не дураки. Представляю, как рады бедняки, получив ее.