ОТКРЫТЫЕ ОКНА

УТРО. СКВОЗЬ ДРЕМУ Голоса… Голоса… Свет сквозь веки… Гудит в переулке На соборе Петра затрезвонивший колокол гулкий. Крик веселых купальщиков: «Здесь?» — «Да не медли, живей!» Щебетание птиц, щебетание Жанны моей. Оклик Жоржа. И всклик петуха во дворе. И по крыше — Раздражающий скреб. Конский топот — то громче, то тише. Свист косы. Подстригают газон у меня под окном. Стуки. Грохот тяжелых шагов по железу, как гром. Шум портовый. Шипенье машин паровых. Визг лебедки. Музыка полковая. Рывками. Сквозь музыку — четкий Шаг солдат. Голоса. Два француза. Смеющийся бас: «Добрый день!» Я заспался, как видно. Который же час? Красношейка моя заливается. На наковальне Молотков перебранка из кузни доносится дальней. Плеск воды. Пароход на ходу задыхается, споря С необъятною гладью, с могучим дыханием моря.

" Когда я подошел, она в траве сидела, "

Когда я подошел, она в траве сидела, Задумавшись. «Скажи, чего бы ты хотела?» — Спросил я девочку. Желания детей Люблю я исполнять. Невинность их затей, Проказ и шалостей мила мне несказанно. «Зверей мне покажи!» — пролепетала Жанна. Полз рядом муравей с былинкой на спине. «Смотри!» — я ей сказал. Но Жанна не вполне Была довольна. «Нет! Он зверь не настоящий: Зверь больше, и страшней, и бродит в дикой чаще!» Да! Детская мечта от мира ждет чудес; И бурный океан и полный тайны лес Величием своим ее страшит и манит… «Кто ж из кармана вдруг слона тебе достанет! Ну, попроси еще чего-нибудь, мой друг». — «Вот!» — Жанна молвила, все оглядев вокруг, И нежным пальчиком на небо показала: Там, над землей, луна огромная вставала.

ВЕЧЕРНЕЕ

Сыроватый туман, вересняк сероватый. К водопою отправилось стадо быков. И внезапно на черную шерсть облаков Лунный диск пробивается светлой заплатой. Я не помню, когда, я не помню, где он На волынке поигрывал, дядя Ивон. Путник шествует. Степь так темна, неприютна. Тень ложится вперед, сзади стелется тень, Но на западе — свет, на востоке — все день, Так — ни то и ни се. И луна светит мутно. Я не помню, когда, я не помню, где он На волынке поигрывал, дядя Ивон. Ткет паук паутину. Сидит на чурбане Вислогубая ведьма, тряся головой. Замерцал на болотных огнях домовой Золотою тычинкою в красном тюльпане. Я не помню, когда, я не помню, где он На волынке поигрывал, дядя Ивон. Пляшет утлая шхуна в бушующем море, Гнутся мачты, и сорваны все невода; Ветер буйствует. Вот они тонут! Беда! Крики, вопли. Никто не поможет их горю. Я не помню, когда, я не помню, где он На волынке поигрывал, дядя Ивон. Из Авранша в Фужер едет почта — и резкий И, как молния, быстрый расхлопался кнут. И, усилены мраком, растут и растут Еле внятные шорохи, смутные трески. Я не помню, когда, я не помню, где он На волынке поигрывал, дядя Ивон. Где-то вспыхнул костер, озаряя багрово Обветшалый погост на пригорке… Где ты Умудрился, господь, столько взять черноты Для скорбящих сердец и для мрака ночного? Я не помню, когда, я не помню, где он На волынке поигрывал, дядя Ивон. На отлогих песках серебристые пятна. Опустился орлан на обрыв меловой. Слышит старый пастух улюлюканье, вой, Видит — черти летают туда и обратно. Я не помню, когда, я не помню, где он На волынке поигрывал, дядя Ивон. Дым стоит над трубой пышно-серым султаном. Дровосек возвращается с ношей своей. Слышно, как, заглушая журчащий ручей, Ветви длинные он волочит по бурьянам. Я не помню, когда, я не помню, где он На волынке поигрывал, дядя Ивон. Бродят волки, бессонные от голодовки, И струится река, и бегут облака. За окном светит лампа. Вокруг камелька Малышей розоватые сбились головки. Я не помню, когда, я не помню, где он На волынке поигрывал, дядя Ивон.

" Известный граф Бюффон, достойнейший старик, "

Известный граф Бюффон, достойнейший старик, Затем лишь создавал роскошный сей цветник, Где кажется медведь ученым из Сорбонны, Чтоб Жанне в нем гулять в сопровожденье бонны. Бюффон предвидел все, и он имел в виду, Что в этом, так сказать, тигрическом саду, — Где трудно отличить, кто зверь, кто посетитель, — Для Жанны райская откроется обитель. Ведь у детей глаза настолько широки, Что лес находят там, где только цветники. И вот отец Бюффон, используя свой гений Для удовольствия тех маленьких творений, Чей вид и в ангеле бы зависть пробудил, Устроил этот сад, где даже волк так мил. Я старика могу понять. Ведь наши дети Нередко видят то, чего и нет на свете, И истинный мудрец рад воплотить их сны. Здесь лета признаки особенно ясны: Блистает здесь июнь, цветы благоуханны, И здесь ворчит медведь. Здесь я, и Жорж, и Жанна! Тут будто собраны красоты всей земли: Так захотелось ей — и мы сюда пришли. Ей это нравится — и спорить тут излишне! Тут предо мною рвы, и дети, и всевышний, Писк новорожденной, и вольный взмах творца, И все великое без края и конца, И все мельчайшее: одна и та же сила Живет в людской душе и в ярости светила. Я слышу здесь в тени Бюффоновых лиан Бурчанье буйволов, безумства обезьян; Здесь предо мной набор живейших безобразий, Но богу я прощу размах его фантазий. Ведь, что ни говори попы или жрецы, Бог может сделать все, смешать все образцы; Он может приказать, чтобы ручей журчащий Мартышку сторожем приставил к дикой чаще: Он создает мещан, похожих на собак (О, горе псам!). Еретики учили так: Господь не кто иной, как Сатана с изнанки; Небесный промысел порабощен Ананке; Природе не всегда дается верный путь: Зло хочет от Добра хоть малость отщипнуть! Ведь Правда искони для Лжи была добычей: Слепой природою был создан сей обычай. И тут бессмыслица без края и конца! Немало мы найдем заскоков у творца. Не знает меры он в смешенье разных планов; Он уток делает и создает орланов; Он истинный чудак, и не претит ему, Что Колардо Лагарп препроводит в тюрьму. Он сам себе позволил все! Кто с ним сравнится? Предела нет ему, и нет ему границы. Он сорнякам поля запакостить велит, Чтоб не был урожай столь пышен и велик; Он создал ястребов суровых, мощнокрылых; Он выдумал рога и всем распределил их — От рогачей-жуков до рогачей-мужей; Он спорит с логикой, дурит он, ей же ей; Когда захочет он, подложит он свинью нам: Вот мы глядим на мир, и с упоеньем юным Мы восхищаемся творенья красотой, И шкурой тигровой пятнистой золотой, И антилопою со взором светло-синим, И оперением изысканным павлиньим, — А он, создатель наш, мешает всю игру И сталкивает нас нежданно с кенгуру! Бог ищет и мудрит, он лезет вон из кожи. То негры у него на обезьян похожи; Тут создает он рысь, а там, глядишь, кота; В одном лесу столкнет бандита и шута, Мартышку и слона, орла и попугая, И, песнь высокую с насмешкой сочетая, Он здесь в лесу ведет их волею своей Среди разлапистых уродливых ветвей. Все это так сплелось, что нам и не дознаться, Пристало ль нам дрожать, иль смехом заливаться, Когда нам солнца луч иль молния блеснет Иль призрак гибельный лукаво вдруг моргнет. Я думаю, господь привык работать спешно. Но обвинять творца не следует, конечно, — Его, который, всем вниманье уделя, Сумел изобрести цветенье миндаля И радугу взметнул над укрощенным Понтом, Коль ставит колибри он рядом с мастодонтом. Сказать по правде, вкус плохой у старика. То гидру прячет в ров, то в яму червяка, И Микеланджело божественный и жуткий Перекликается с раблезианской шуткой. Таков господь. Таким его я признаю. А что касается детей, то я стою На том же: ведь на них печати нет сословья, И часто малыши от полноты здоровья В хорошем обществе ведут себя не так. Я этим не смущен. Все это кавардак — Львы и служители, малютки и мамаши; Все здесь мне кажется еще сильней и краше. Здесь великанов я и карликов нашел, Здесь в уши мне жужжат мильоны звонких пчел, Здесь деду предстоит апостольская мука — Приходится терпеть от внучки и от внука! Я все вбираю: писк ребят, и птиц помет, И злобное зверей рычание — и вот, Я чувствую, что я в саду чудесном этом Меж детским лепетом и девственным расцветом. Смотря на этот блеск, пленяясь их игрой, Мирюсь с создателем, а также с детворой.