1854

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

В вечернем сумраке долина Синела тихо за ручьем, И запах розы и ясмина Благоухал в саду твоем; В кустах прибережных влюбленно Перекликались соловьи. Я близ тебя стоял смущенный, Томимый трепетом любви. Уста от полноты дыханья Остались немы и робки, А сердце жаждало признанья, Рука — пожатия руки. Пусть этот сон мне жизнь сменила Тревогой шумной пестроты; Но память верно сохранила И образ тихой красоты, И сад, и вечер, и свиданье, И негу смутную в крови, И сердца жар и замиранье - Всю эту музыку любви.

До 1855

Тот жалок, кто под молотом судьбы...

Тот жалок, кто под молотом судьбы Поник — испуганный — без боя: Достойный муж выходит из борьбы В сияньи гордого покоя, И вновь живет — главы не преклоня Исполнен вдохновенной пищей; Так золото выходит из огня И полновеснее и чище.

До 1855

ВЕСНОЮ

Брожу я по лесу тропою каменистой; Трепещут и блестят в ветвистой вышине Зеленые листы под влагою росистой, И сосен молодых дух свежий и смолистый В весеннем воздухе отрадно веет мне; Пчела жужжит, и ранний луч денницы Встречают песнями ликующие птицы. Схожу я к берегу на мшистый край стремнины, Смотрю — внизу река клокочет и шумит, За нею озимей спокойные равнины С их юной зеленью… Всё нежные картины! И столько счастливый и столько ясный вид, Что, весело смотря на все живое, Я чувствую в себе раздолье молодое.

<1856>

Ты сетуешь, что после долгих лет...

Ты сетуешь, что после долгих лет Ты встретился с своим старинным другом, И общего меж вами вовсе нет… Не мучь себя ребяческим недугом! Люби прошедшее! Его очарований Не осуждай! Под старость грустных дней Придется жить на дне души своей Весенней свежестью воспоминаний.

<1856>

Проклясть бы мог свою судьбу...

Проклясть бы мог свою судьбу, Кто весь свой век, как жалкий нищий, Вел бесконечную борьбу Из-за куска вседневной пищи; Кто в ветхом рубище встречал Зимы суровые морозы, Кто в отупеньи забывал Пролить над милым прахом слезы. Не слушал томно при луне Ни шум ручья, ни звук свирели, А ждал в печальной тишине Пустого дня под свист метели; Кто ликований и пиров Не знал на жизненном просторе, Не ведал сладкой грусти снов, А знал одно сухое горе. Но много сносит человек Средь жажды жить неутолимой, И как бы жалок ни был век - Страшит конец неотразимый!..

<1856>

Я наконец оставил город шумный...

Я наконец оставил город шумный, Из душных стен я вырвался на миг; За мною смолкнул улиц треск безумный И вдалеке докучный говор стих, И вот поля равниною безбрежной В вечернем блеске дремлют безмятежно. Люблю я вас, вечерние отливы И с далью неба слитый край земли, Цветок лазурный между желтой нивы И птички песню звонкую вдали. О, как давно уже в тиши раздольной Я не дышал беспечно и привольно! Мне хорошо… но отчего ж так грустно? Душа мягка и вместе больно ей, И сельский быт невинный, безыскусный Меня томит, как память детских дней. Утратилось невинности значенье, Тоскует грудь в тяжелом умиленьи. О, по душе прошло с тех пор так много - Гнёт истины, ошибок суета, Порок, страстей безумная тревога, И сладкой жажды чувствовать тщета, Рассудка власть и грозная работа, И мелкой жизни мелкая забота. Поля, поля! ваш мир меня объемлет, Но кротких чувств он не приносит мне; Как прежде, сердце в тихом сне не дремлет… Вы мне теперь, в вечерней тишине, Растроганность болезненную дали, Слезу души и внутренней печали.

<1856>

<Е.Ф.> КОРШУ[20]

Из края бедных, битых и забитых Я переехал в край иной - Голодных, рубищем едва покрытых На стуже осени сырой. И то, что помню я, и то, что вижу ныне, Не веет отдыхом недремлющей кручине. Я помню смрад курной избы, Нечистой, крошечной и тёмной, И жили там мои рабы. Стоял мужик пугливо-томный, Возилась баба у печи И ставила пустые щи, Ребенок в масляной шубёнке, Крича, жевал ломоть сухой, Спала свинья близ коровёнки, Окружена своей семьёй. Стуча в окно порой обычной, На барщину десятский звал, Спине послушной и привычной - Без нужды розгой угрожал. Я помню, как квартальный надзиратель, Порядка русского блюститель и создатель, Допрашивал о чём-то бедняка, И кровь лилась под силой кулака, И человек, весь в жалком беспорядке, Испуганный, дрожал, как в лихорадке. Я годы, годы не забыл, Как этот вид противен был… И после мы — друзей в беседе пылкой - О родине скорбели за бутылкой. И вижу я: у двери кабака, Единого приюта бедняка, Пред мужем пьяным совершенно Полуодетая жена В слезах, бледна, изнурена, Стоит коленопреклоненна И молит, чтобы шёл домой, Чтоб ради всей щедроты неба Сберег бы грош последний свой, Голодным детям дал бы хлеба. А мимо их спешит народ, Трещат без умолку коляски, И чувствуешь — водоворот, Кружение бесовской пляски… О ты, который упрекал Мой стих за мрачность настроенья, За байронизм, и порицал Меня с серьёзной точки зренья, Поди сюда, серьёзный человек, Отнюдь не верующий в бедство И уважающий наш век! Взгляни на лик, состарившийся с детства, На хаос жизни пристально взгляни, И лгать не смей, а прокляни Весь этот род болезненный и злобный И к лучшему нисколько не способный. вернуться

20

[Е. Ф.] Коршу (стр. 90).

Евгений Федорович Корш (1810 — 1897) литератор и журналист, друг Огарёва. С конца 1850-х годов вступил в полемику с Герценом и Огарёвым, осуждая их эмигрантскую деятельность.