II Ребристым золотом багеты облегли Даль невесомую сияющей земли И воздух бисерный, и зарева, и розы Закатной замшею затянутой березы. Червонным золотом на щеках залегли Червонно-круглые тяжелые нули, – И тяжелела кисть, чье молодое пламя Дымилось фосфором над лунными шелками. Песочным золотом ссыпался к мигу миг В пробирке Кроноса, и конусом возник, Могильным горбиком груз лет, ушедших даром, – Но грустным человек казался, а не старым. Янтарным золотом пшеницы и зерна Он птиц приманивал на зымзу у окна, И голуби, свистя, слетались и крылами Касались лба его, как он холста мазками. И было хорошо. Но стал вдруг людным дом, И был таким три дня. И траурным пером Качнули лошади и потащили валко Серебряный рокайль и громозд катафалка. И зымза нищая звенела много дней Под вереницами голодных голубей.

1943

ЗИМА 1901

Зала бледно-голубая, Лампы в матовых шарах; Здесь блистала дрянь любая На губернских вечерах. Но совсем иное дело В ней свершилось для меня: В некий вечер в ней висела Над эстрадой простыня. И ее водой смочили, Луч волшебный навели, И по кругу застрочили Голубые корабли. И на крошечные верки Хрупкой крепостцы речной Налетели канонерки Стаей бабочек ночной. А потом, сыро и рыжо, Потекли куда-то вкось Крыши гранные Парижа, Башни Эйфелевой ось. И с тех пор, неодолимо, Жизнь, бесцветна и нема, Для меня проходит мимо Синей марой cinema.

1943

АННЕ АХМАТОВОЙ

Гудел декабрь шестнадцатого года; Убит был Гришка; с хрустом надломилась Империя. А в Тенишевском зале Сидел, в колете бархатном, юнец, Уже отведавший рукоплесканий, Уже налюбовавшийся собою В статьях газетных, в зарисовках, в шаржах, И в перламутровый лорнет глядел На низкую эстраду. На эстраде Стояли Вы — в той знаменитой шали, Что изваял строкою Мандельштам. Медальный профиль, глуховатый голос, Какой-то смуглый, точно терракота, – И странная тоска о том, что кто-то Всем будет мерить белый башмачок. И юноша, по-юношески дерзкий, Решил, что здесь «единства стиля нет», Что башмачок не в лад идет с котурном… Прошло семь лет… Тетрадку со стихами Достали Вы из-под матраца в спальной И принесли на чайный стол, — и Муза Заговорила строчкой дневника. И слушатель, уже в сюртук одетый, В профессорскую строгую кирасу, Завистливо о Вашей дружбе с Музой, О Вашем кровном сестринстве подумал: Он с Музой сам неоткровенен был. Не на котурнах, но женою Лота, Библейскою бездомною беглянкой, Глядела вдаль заплаканная Муза, И поваренной солью женских слез Пропитывало плоть ее и кожу. Глядела вспять… На блеклый флаг таможни? Или на пятую, пустую, ложу? Или на двадцать восемь штыковых, Пять огнестрельных? Или?.. или?.. или?.. И слушатель, опять двоясь в догадках, Пересыпал с ладони на ладонь Покалывающие самоцветы, – А Вы, обычной женскою рукой, Ему любезно торт пододвигали… И двадцать лет еще прошло. В изгнаньи И Вы, и он. У кряжей снеговых Небесных Гор, в песках Мавераннагра Нашли приют и крохи снеди братской. В ушах еще кряхтят разрывы бомб, Вдоль позвонков еще струится холод, И кажется, что никогда вовеки Нам не собрать клоки самих себя Из крошева кровавого, что сделал Из жизни нашей враг… Но вот очки Рассеянной берете Вы рукою, Тетрадку достаете из бювара, Помятую, в надставках и приписках, И мерно, глуховато чуть, поете О месяце серебряном над Веком Серебряным, о смятой хризантеме, Оставшейся от похорон, — и Время Почтительно отходит в уголок, И в медном тембре царственных стихов Шаль бронзовую расправляет Вечность.

22. X.1943

ОТВЕТ НА СТИХИ

Н.М.

…пусть не были мы счастливы с тобой…

Н.М. Ну да; я виноват: я в жизнь твою принес Немного радости, но очень много боли. Но верь, что у меня в глазах довольно слез, Чтоб ты, сквозь пленку их, казалась — в ореоле.

26. I.1944

А МОЖЕТ БЫТЬ…

А может быть, вовсе не надо Быть ясным, логичным и стройным? Не грубую ль кисть винограда Промазывал кистью Сезанн? Не комья ли розовой глины Вибрируют в воздухе знойном? Не все ли затмил анилины Чешуйчатой медью фазан? Не магия ль крупного плана В пушке над губами любимой? Не ломкое ль слово Корана Восток пронизало и юг? Быть может, не львиная лапа Мечтою столетий хранима, А лишь треугольная шляпа И серый походный сюртук?