1846

ОПРАВДАНИЕ[107]

Толпа любовь мою винит, И между тем она согласна, Что мной избранная прекрасна. О чем же буйная шумит? Ужели чувство — преступленье? Ужели должен я просить, Как подаянья, позволенья И ненавидеть, и любить? «Она твоею быть не может!» Я знаю сам и не хочу Покой души ее тревожить, И чувство в сердце заключу. Сдержу желаний пылких волю, Мятежный жар сомну в крови, Но и в забвенье не позволю Прорваться слову о любви. И не узнает, не услышит Она о тайне от меня — Что ею только сердце дышит, Что ею только мил свет дня. Но для чего же мне неволить Влеченье чистое мое И молчаливо не позволить Мне любоваться на нее? Но для чего же мне украдкой Волшебных взглядов не ловить, Не услаждаться речью сладкой, Дыханья уст ее не пить?.. О, сколько раз в толпе бесстрастной, Томимый жаждой красоты, Я. не сводил очей с прекрасной, Лелея светлые мечты! Сдержав тревожное дыханье, Забыв себя, забыв людей, Я погружался в созерцанье Любви возвышенной моей. Минуты чудные! Казалось, Перед возвышенной душой Мне небо света открывалось С своею вечной красотой. О, только лишь художник-гений, Ловя чудесный идеал, В часы божественных видений Подобный образ создавал! И помню я: как тополь стройный, Во цвете лет, облечена Красой и гордой, и спокойной, Стояла царственно она. Волнисто-чудной диадимой, В гирлянде жемчуга и роз, Вился изгиб неуловимый Благоухающих волос. Сияло мыслию высокой Ее лилейное чело, И все лицо, как день Востока, И ясно было, и светло. Во влаге блещущей эмали, Под дымкой шелковых ресниц, Глаза пленительно сияли Красою северных зарниц. И переменно отражались На них мечты живой игрой: То блеском полдня разгорались, То в сумрак ночи погружались, Блистая звездною слезой. А эти розы щек живые! А эти — прелесть, красота, Любви созданье — огневые, Нектарно-влажные уста! Могучей силы чарованья На них положена печать, И может их одно лобзанье И вдунуть жизнь, и жизнь отнять. А плеч роскошные разбеги В сиянье млечной белизны! А груди пышной, полной неги, Две чародейские волны! В них жизнь всю полноту излила, А прелесть формы обвела… А страсти пламенная сила Их горделиво подняла… Все, все в ней было обольщенье, И мне казалось, что она Олимпа древнего явленье, Героподобная жена[108]!

1846

МОЯ ЗВЕЗДА[109]

Ночь несчастий потушила Свет живительного дня, И отвсюду окружила Мраком гибельным меня. Без надежды на спасенье Я блуждал во тьме ночной, Вера гибла, гроб сомненья Раскрывался предо мной. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Вдруг увитая лучами, Мрачной ночи красота, Воссияла пред очами Неба новая звезда. Лучезарною одеждой Как царица убрана, Умиленьем и надеждой Взору светится она. Очарован, околдован Дивной прелестью лучей, Жадно взор мой к ней прикован, Сердце рвется встречу к ней… О, гори передо мною, Ненаглядная моя! Для меня теперь с тобою Ночь пленительнее дня!

1846

ХРАМ СЕРДЦА

Когда, покинув мир мечты, В свое я сердце погружаюсь, Я поневоле ужасаюсь Его печальной пустоты. Как храм оставленный в пустыни, Оно забвенью предано, Без фимиама, без святыни… В нем все и дико, и темно! Лишь ядовитый змей страданья Ползет тропой воспоминанья И на поблекшие цветы Рано потерянного счастья Отраву льет шипучей пастью Во мраке скорбной темноты. Везде печальные гробницы Надежд и радостей былых, И редко, редко луч денницы, Как лепту, бросит свет на них. А было время: чудным зданьем Здесь возвышался жизни храм И сладких чувств благоуханьем Курился сердца фимиам. Надежды чистого елея Лампада дней была полна, И все отрадней, все свежее Горела счастием она. Но миг — и все восколебалось! Алтарь любви повержен в прах! На опустевших ступенях Воспоминанье лишь осталось. И день и ночь оно с тоской Чего-то ищет меж гробами, И роет пепел гробовой, И плачет горькими слезами. вернуться

107

Оправдание (с. 181). Впервые — Современник, 1846, т. 43. Посвящено О. В. Кузьминой.

вернуться

108

Героподобная жена — подобная богине Гере, в греческой мифологии супруге Зевса.

вернуться

109

Моя звезда (с. 184). Впервые — Ершов П. П. Сочинения. Омск, 1950. Посвящено О. В. Кузьминой.