Я прежде верил: в зареве небесном гонца с востока шлет нам лучший век. И слышалось мне в жаворонка песне: настанет скоро утро, человек! Я ждал. Я жертвовал… Хоть от лишений был часто нестерпимым мой удел; далеким утру, солнцу пробужденью в надежде молодой я песни пел. Как долго ждал я? Месяцы иль годы? Или десятки трудных долгих лет?.. Но солнце не взошло на небосводе, и ночь сменила розовый рассвет. Потом из непроглядной тьмы-столетья я к выходу путь ощупью искал. И в поисках тех ничего на свете так горячо, как утра, не желал. Я шел на запад. Расправляя плечи и не страшась камней любых дорог — шел с новой верой: здесь я солнце встречу, и только с ним я на восток вернусь.

4. ПОЭМЫ, ЛЕГЕНДЫ, СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ

В лучах северного сияния (либретто хореографической оратории[2])

1. «Вот страна — в свете Северных вечных сияний…»

Вот страна — в свете Северных вечных сияний и в густых кружевах ледниковых озер, омываема водами трех океанов… Покрывают одиннадцать меридианов тундра, прерии, цепь вулканических гор. Груды скал с тайной кованой тысячелетий… Кто-то некогда яростно здесь бушевал. Скажут: поле сражения войн межпланетных или: «Бог, видно, Каину дал земли эти» — так Картье, их впервые увидев, сказал. А потом — райский остров, где пением, звоном славят Господа поле, река, лес и луг; где земля, щедро небом всегда напоенная, благодарно рождает богатства бездонные, и кишит жизнью глубь океана вокруг. Берег материка, голый, тощий, голодный. Но вот о дальнего озера мчится река: пустыри разрезает, сильна, многоводна, в берегах будит спящий порыв к плодородью — как сестры бескорыстной и доброй рука. Сеть Великих озер, как моря судьбоносных. Вкруг — полотна просторолюбивых песков. И стеною леса — кленов, елей и сосен — то сердито густых, то отчаянно рослых, дерзко рвущихся к флоту седых облаков. Вдруг — светло. Нива — море. Как ветру просторно! Как далек горизонт! Вот он вовсе исчез… Расстилаются прерии мягкой, бесшовной простынею натянутой, как бы покорно принимая гнев, слезы и милость небес. Но взлетают края к крышам гор заснеженным вниз к подножью стремятся потоки с озер. Принимают хребты, опираясь на склоны, на себя смертоносную силу циклонов как степей беззащитных извечный дозор. Самый крайний — уперся в пески океана, и не сдвинет его даже нежность волны. Он стоит, то закатным лучом осиянный, то вздремнет чутким сном на подушке тумана и кует о Востоке неведомом сны.

2. «Давно… Из страны опаленной войной…»

Здесь — некогда потерянная странница — Я воспеваю родину-избранницу. Давно… Из страны опаленной войной, сюда прибыла я с котомкой пустой; не с целью ограбить, иль что-то отнять — а как сирота, потерявшая мать. Пришла и сказала: «Возьми меня в дом. Тебе отплачу я трудом и добром. Вот руки мои: волдырей не боюсь; не все я умею, но верь — научусь. Прекрасен твой дом… и простор в нем какой! Мне кажется будто пришла я домой». «Войди, — ты ответила, — многих детей впустила я… встретишь и ты здесь друзей. Останься. Дели с ними труд и досуг сомкни смело цепь их протянутых рук. Кишащие жизнью озера-моря, и лес, что звучит голосами зверья; в земле спящих руд вековые пласты — все это найдешь, коль захочешь, и ты». Я низко в ответ поклонилась тебе и скрылась в детей твоих пестрой толпе… Лен пышных полос. Темных глаз огонек иль бронза ветрами отточенных щек; певучий, гортанно-отрывистый смех; прозрачный янтарь полу сросшихся век; таинственный взгляд и медлительный шаг (невольная мысль: друг он мне?.. или враг?) Потом — говор частыми жестами рук и голос, как песня: да, да, это друг! Такой мне предстала впервые твоя теперь уже близкая сердцу семья. Не сразу влилась я в нее: моя язык к наречью чужому не скоро привык. Бывало в толпе средь смеющихся лиц смахнуть приходилось слезу мне с ресниц. Но с просьбою новой к тебе я не шла: работать, учиться, читать — все могла я здесь без запретов. А книг… Сколь их! Вот он — на твоем языке первый стих. Уже мне понятны и песни людей. Вольна среди них выбирать я друзей. Ни годы спустя, ни на первых порах не ранил меня цепким холодом страх. Доверчива ты: у меня есть свой храм. Свободно встречаюсь я с братьями там, хотя и в мечеть я войти не боюсь — по вере отцов и пою, и молюсь. Твой дом стал моим. Для меня с той поры доступными стали все мира дары. Сокровища для зачарованных глаз я пью с благодарностью их и сейчас… Могу ли я здесь чужестранкою быть? Могу ли семью твою я не любить? Хотела б воспеть я на всех языках все, все, что нашла в твоих щедрых руках! вернуться

2

Музыка Леона Цукерта. Первое исполнение — в июне 1975 года.