«Зарождались стихи. Но поэт за стеной молчанья…»

Памяти Д.И. Кленовского

«В чужом плену моей родной земли Я мертвым был…»

Д.К.

Зарождались стихи. Но поэт за стеной молчанья Терпеливо вынашивал медленно зревший плод. Стук заслышав в груди, говорил: погодите, рано… Словно знал, что возьмет их с собой в заморские страны, и когда-то домой ветер вольный их занесет. Так случилось: ушел молча с ношей он нерожденной. Русской беженкой Муза его появилась на свет. И разносится голос задумчивый, полнозвонный… Пусть всё ближе зима — вдохновенно, освобождено нам о лете слагает десятую песнь поэт. Первый крик… Долгий вздох. Миг рождения, умиранья. Жизнь и вечность — на всем неразгаданных тайн печать. Но прибой? Но сирень? Но любовь… Черепки мирозданья. Их находит поэт и — о чудо! — легким касаньем он умеет разрозненное в одно связать. Взглядом вверх. Мыслью вглубь. В стройном ладе его напевном барабанной нет дроби. Торжественных маршей нет. Но Нева? Но Лицей? Но холмы без крестов в тундре пленной? Все забыть? Не могу. Не могу — отвечает миру поэт.

Москвичка

Елене Сергеевне Кобяковой

Был исход. Был отчаянья бег… Начало двадцатого… Век золотой в сияющих реял вершинах. Вдруг — «Искра». И в реве пожарищ «Долой!» Потом: Порт-Артур и Цусима. ………………………………………………………………………….. Ей было четыре, когда с баррикад подул первый ветер свинцовый, наткнувшись на стену, отпрянул назад (еще своей клятве был верен солдат) — и трон устоял трехвековый. Росла она — так хороша и стройна, что звал ее Елкой любимый. Задумчивости иль веселья полна — никто не умел так сиять, как она, озерами глаз густо-синих. Гимназия. Позже — курс права. (Отец был с чистой душой адвокатом. Увидев цветущего века конец, ушел он, не вынес заката…). «Да здравствует!» чередовалось с «Долой!» безвластьем в стране увлеченных. «Вставай!..». «Отречемся!» — здесь век золотой кончался. И хлынули мутной волной «хозяева» новые в Смольный. Знамена — ожогов следы в синеве, открытые, смежив раны. В день Мая хмельной потрясенной Москве сказала она «До свиданья!» Прилуки. Смягчил ее боль и испуг несломленный бурею тополь. И брат шел на брата — все дальше на Юг! Там тысячью тысяч заломленных рук Москвичку встречал Севастополь. Движения Белого черные дни. За морем, за морем спасенье! Гудели с тоской, уходя, корабли… Попала она на последний. Вповалку — плечом у чужого плеча — на чьих-то ногах головою. Прислушивалась к чьим-то грустным речам: «…а знаете, мне посвящен был «Колчан» влюбленным в меня Гумилевым…» Семь тысяч молитв. Ветра доброго пыл. Уже позади Дарданеллы. Без пресной воды и без угля доплыл «Рион» в водах мраморных к цели. Потом — страдный путь (мне ль его описать?) Москвички и всех легионов, что век Золотой помогали ковать, что жертвенно кинулись век свой спасать — ушел он, уплыл на «Рионе». ……………………………………………………….. «В Москве родилась я, в Москве и умру», — сказала (а было ей восемь). Все та же. И если не осень — исполнит, быть может, желанье зима: услышав, что с детства ей снилось, решит: заслужила за верность она желанный покой подмосковного сна — судьбы запоздалую милость.

«Враждуя, правят для меня незримо…»

Лидии Чуковской

Враждуя, правят для меня незримо и Раб, и Господин в душе моей. Не знаю утром я: за Господином пойду я или будет Раб сильней. Свершится ль часто власти перемена, зигзагом ли пройду дневной я путь, кто дел и мыслей будет сувереном, и строг ли будет с совестью мой суд. Обижу ли я друга недоверьем, предательством ли погублю его; иль пожелаю выдать, лицемеря, творение чужое за свое. У нищего ль в погоне за наживой я отниму котомки жалкий сбор; посею ли завистливо и льстиво яд клеветы, потупив скромно взор. Снесу ли молча чести оскорбленье, к земле трусливо голову склонив; искать ли буду жадно наслажденья, живой души в другом не пощадив… И если он, несчастный, о спасенье в беде меня напрасно призывал — тогда я знаю: каждое движенье, мой каждый вздох мне Раб продиктовал.

«Я прежде верил: в зареве небесном…»

«Угнетение духа — самая жестокая

и законченная форма угнетения…»

Милован Джилас