«Глубокий снег лежал в горах…»

Глубокий снег лежал в горах. Был лунный свет мутнее дыма. Попутчик мой сказал: «Аллах Хранит в дороге пилигрима». Кто он, откуда? Для меня Не всё ль равно? На горном склоне Он своего поил коня, И вместе пили наши кони. Теперь нас ждет в горах ночлег. И знаю я, дрожа от стужи, Он для меня расчистит снег, Постелет рваный плащ верблюжий И, вынув свой кремень и трут, Зажжет подобранные сучья. Счастлив Аллах, царящий тут, Слуги ему не надо лучше.

«Я скрылся от дождя, от ночи и от бури…»

Я скрылся от дождя, от ночи и от бури В пастушьем шалаше. Пастух был нелюдим. Но он мне место дал у очага на шкуре И круглый хлеб, надъеденный самим. В горах случайны и безмолвны встречи. Что он мне мог сказать, что мог ответить я, Когда нас крепче слов сближает мех овечий И скудное тепло дымящего огня?..

«Не плыву — улетаю в Америку…»

Не плыву — улетаю в Америку. Кто поймет беспросветную грусть? Это значит: к заветному берегу Никогда, никогда не вернусь. Это значит: благополучию Жизнь свою навсегда уступил, Полунищую, самую лучшую, О которой я Бога просил.

«На простом, без украшений, троне…»

На простом, без украшений, троне Восседает всемогущий Бог. Был всегда ко мне Он благосклонен, По-отечески и милостив, и строг. Рядом Ангел и весы, и гири — Вот он, долгожданный суд! Все так просто в этом райском мире, Будто здесь родители живут. На весы кладется жизнь земная. Все мои деянья и грехи, И любовь к тебе, моя родная, И мои нетрудные стихи.

«И снилось мне, как будто я…»

И снилось мне, как будто я Познал все тайны бытия, И сразу стал мне свет не мил, И все на свете я забыл, И ничего уже не жду, И в небе каждую звезду Теперь я вижу не такой, Как видел раньше, золотой, А бледным ликом мертвеца. И мертвым слухом мудреца Не слышу музыки светил. Я все на свете разлюбил, И нет в груди моей огня, И нет людей вокруг меня… И я проснулся на заре, Увидел церковь на горе, И над станицей легкий дым, И пар над Доном золотым, Услышал звонких петухов, И в этом лучшем из миров Счастливей не было людей Меня, в беспечности своей.

ЗНАМЯ

Мне снилось казачье знамя, Мне снилось — я стал молодым. Пылали пожары за нами, Клубился пепел и дым. Сгорала последняя крыша, И ветер веял вольней, Такой же — с времен Тохтамыша, А, может быть, даже древней. И знамя средь черного дыма Сияло своею парчой, Единственной, неопалимой, Нетленной в огне купиной. Звенела новая слава, Еще неслыханный звон… И снилась мне переправа С конями, вплавь, через Дон. И воды прощальные Дона Несли по течению нас, Над нами на стяге иконы, Иконы — иконостас. И горький ветер усобиц, От гари став горячей, Лики всех Богородиц Качал на казачьей парче.

«Было их с урядником тринадцать…»

Было их с урядником тринадцать Молодых безусых казаков. Полк ушел. Куда теперь деваться Средь оледенелых берегов? Стынут люди, кони тоже стынут, Веет смертью из морских пучин… Но шепнул Господь на ухо Сыну: Что глядишь, Мой Милосердный Сын? Сын тогда простер над ними ризу, А под ризой белоснежный мех, И все гуще, все крупнее книзу Закружился над разъездом снег. Ветер стих. Повеяло покоем. И, доверясь голубым снегам, Весь разъезд добрался конным строем Без потери к райским берегам.

«Мороз крепчал. Стоял такой мороз…»

Мороз крепчал. Стоял такой мороз, Что бронепоезд наш застыл над яром, Где ждал нас враг, и бедный паровоз Стоял в дыму и задыхался паром. Но и в селе, раскинутом в яру, Никто не выходил из хат дымящих — Мороз пресек жестокую игру, Как самодержец настоящий. Был лед и в пулеметных кожухах; Но вот в душе, как будто, потеплело: Сочельник был. И снег лежал в степях. И не было ни красных и ни белых.

«Всегда найдется, чем помочь…»

Всегда найдется, чем помочь, — И словом, и делами. И пусть опять приходит ночь С бессонными глазами. Она другим еще темней, Настолько мир им тесен, Как будто нет живых людей, И нет чудесных песен. Ведь только у слепых в ночи Нет близкого рассвета. И, ради Бога, не молчи: Он не простит нам это!