1914 ГОД

Казаков казачки проводили, Казаки простились с Тихим Доном. Разве мы, их дети, позабыли, Как гудел набат тревожным звоном? Казаки скакали, тесно стремя Прижимая к стремени соседа. Разве не казалась в это время Неизбежной близкая победа? О, незабываемое лето! Разве не тюрьмой была станица Для меня и бедных малолеток, Опоздавших вовремя родиться?

«Мы шли в сухой и пыльной мгле…»

Мы шли в сухой и пыльной мгле По раскаленной крымской глине, Бахчисарай, как хан в седле, Дремал в глубокой котловине. И в этот день в Чуфут-Кале, Сорвав бессмертники сухие, Я выцарапал на скале: «Двадцатый год. Прощай, Россия».

«Как когда-то над сгубленной Сечью…»

Как когда-то над сгубленной Сечью Горевал в своих песнях Тарас, — Призываю любовь человечью: Кто теперь погорюет о нас? Но в разлуке с тобой не прощаюсь, Мой далекий отеческий дом, — Перед Господом не постесняюсь Называться донским казаком.

МАЙДАН

Они сойдутся в первый раз На обетованной долине, Когда трубы звенящий глас В раю повторит крик павлиний, Зовя всех мертвых и живых На суд у Божьего Престола, И станут парой часовых У врат Егорий и Никола. И сам архангел Михаил, Спустившись в степь, в лесные чащи, Разрубит плен донских могил, Подняв высоко меч горящий. И Ермака увидит Бог Разрез очей упрямо смелый, Носки загнутые сапог, Шишак и панцырь заржавелый. В тоске несбывшихся надежд, От страшной казни безобразен, Пройдет с своей ватагой Разин, Не опустив пред Богом вежд. Булавин промелькнет Кондратий; Открыв кровавые рубцы, За ним — заплата на заплате — Пройдут зипунные бойцы, Кто Русь стерег во тьме столетий, Пока не грянула пора И низко их склонились дети К ботфортам грозного Петра. В походном синем чекмене, Как будто только из похода, Проедет Платов на коне С полками памятного года. За ним, средь кликов боевых, Взметая пыль дороги райской, Проскачут с множеством других Бакланов, Греков, Иловайский — Все те, кто славу казака Сплетя со славою имперской, Донского гнали маштака В отваге пламенной и дерзкой Туда, где в грохоте войны Мужала юная Россия, — Степей наездники лихие, Отцов достойные сыны. Но вот дыханье страшных лет Повеет в светлых рощах рая И Каледин, в руках сжимая, Пробивший сердце пистолет, Пройдет средь крови и отрепий Донских последних казаков. И скажет Бог: «Я создал степи Не для того, чтоб видеть кровь». «Был тяжкий крест им в жизни дан, — Заступник вымолвит Никола. — Всегда просил казачий стан Меня молиться у Престола». «Они сыны моей земли! — Воскликнет пламенный Егорий. — Моих волков они блюли Среди своих степных приморий». И Бог, в любви изнемогая, Ладонью скроет влагу вежд. И будет ветер гнуть, играя, Тяжелый шелк Его одежд.

«В скитаньях весел будь и волен…»

«В скитаньях весел будь и волен, Терпи и жди грядущих встреч. Тот не со Мной, кто духом болен, Тому не встать, кто хочет лечь. Простор морей, деревьев пущи И зреющий на ниве злак Откроют бодрым и идущим Благословляющий Мой знак. В лицо пусть веет ветер встречный — Иди и помни: Я велел». Так говорил Господь, и Млечный На темном небе путь белел.

ТОВАРИЩ

Перегорит костер и перетлеет, Земле нужна холодная зола. Уже никто напомнить не посмеет О страшных днях бессмысленного зла. Нет, не мученьями, страданьями и кровью — Утратою горчайшей из утрат — Мы расплатились братскою любовью С тобой, с тобой, мой незнакомый брат. С тобой, мой враг, под кличкою «товарищ», Встречались мы, наверное, не раз. Меня Господь спасал среди пожарищ, Да и тебя Господь не там ли спас? Обоих нас блюла рука Господня, Когда, почуяв смертную тоску, Я, весь в крови, ронял свои поводья, А ты, в крови, склонялся на луку. Тогда с тобой мы что-то проглядели, Смотри, чтоб нам опять не проглядеть: Не для того ль мы оба уцелели, Чтоб вместе за Отчизну умереть?

«За легкомысленный язык…»

За легкомысленный язык; За склонность к ветреной забаве, За то, что я уже привык К незатруднительной отраве, За все, за все, чем грешен я, Ты ниспошли мне наказанье, Но не лишай меня огня, Оставь широкое дыханье, Любви и песен не лишай И не клади во гроб живого. Ты видишь: льется через край Еще взволнованное слово.