34 — Ве-е-едут. — И тут, Кулаки вздымая, Бежал Черлак (Убивцев веду-ут), И тут Первым Ярков на крыльцо шагнул — Огневая Рубаха на нем И черный тулуп. И Митины за ним, Кривобоки, немы, Перекосило, скрючило их, А по бокам — зеленые шлемы И синяя сталь Сторожевых. А к воротам уже Подошла подвода, — Сани Под парусом медвежьим — Корабль. Пристяжные глотали Удил гремучую воду, Заиндевел коренник И зяб. — Ве-е-е-едут! — Ярков уже ногу ставил На ступень последнюю, На снег встал, И веко тяжелое, будто ставень, Над глазом остывшим Приподнимал. Но сбоку, Дорогу пересекая, Выше крыш занося кулак, Рванулась ненависть людская, И, запыхавшись, Вбежал Черлак. И, многоликий, Пошел к крыльцу. Так и стояли — Лицом к лицу. Черлак еще не знал, Зачем с дубьем, С вилами у этого он у крыльца. Но не было, не было лица на нем, Не было на нем Лица. Дух переводя, Куда-то спеша, Стоял он, громко дыша. И сделал шаг один, небольшой, К крыльцу, И снова стояли лицом к лицу. И младший Митин Не выдержал — с каблуков. Воздух кусая, заплакал и скоро Заговорил: — Соседи! Ярков… Телку сулил… По его наговору… Молча, второй, чуть поболе, шаг Сделал навстречу ему Черлак. И кто-то явственно, Как часы бьют, Сказал: — Какой здесь Может быть суд? Просим их выдать нам. Мы им — трибунал. — И голос бабий запричитал, Запричитал: «Ах, уж как лежал Сашенька наш родненький, Все-то личико у него В кровиночках, Пальчики-то все перебитые…» И сразу толпа пошла на крыльцо — Горем вскрыленная стая, Но стали холодное полукольцо Сомкнулось, И голос: — Остановись, стреляю! («…А уж как глазыньки-то у него Запеклись, у милого, Весь-то лежит измученный, Изувеченный…») ЭПИЛОГ Трехъярусное раскачивая войло, сопя, Коротконогий, Нагулявший мяс до отказу, Коровьи запахи втягивая в себя. Багровошерстный, золотоглазый, Неповоротлив, нетороплив, Останавливаясь, чтоб покоситься, Курчавый лоб до земли склонив, Он Надвигался На станицу. И на бугре, Над шатким мостом, Над камышовой речной прохладой, Встал, ударяя львиным хвостом, Пылая, — лютый водитель стада. И вслед за ним По буграм покатым Вслед за мужем, за бугаем, С хребтами красными от заката, Багровым осыпанные репьем, Вслушиваясь В длинный посвист бича, Окружены сияньем и ревом, Четверорогое вымя Тяжело волоча, Шли одичавшие за день коровы. Солнце они несли на хребтах, Степь в утробах, — Полынь и траву ее. …А в ивняке, от станицы в ста шагах, Закружилось пьяное комарье. Это трубила Начало ночь. Утка закрякала. В темень, во мглу Старая сова зазывала дочь Учиться охотскому ремеслу. И кто-то в ивняке, На том берегу, Тяжелый, сквозь заросли пробираясь, Спросил: — Стараешься ли? — Ста-ра-юсь. Спросил еще: — Бе-ре-жешь? — Берегу.  — И кто-то в ивняке, оклад бороды Поглаживая, Над ширью воды, На стадо сверкающее взирая, Сказал: — Насчет колхоза туды-сюды, Но Фильке Иваншину Не доверяю, Сукину сыну… А Филька шел, Улыбку в хвою бородки спрятав, В уме прикидывая: «Хорошо, Коровий генерал-губернатор: Ишь, доверяют, стало быть… Шутка ли? Всё колхозное стадо — Думал, что ни за что, стало быть, Так сказать, мужикам не забыть Прения мои и доклады… А вдруг припомнят, ну-ка…» И сразу Вычертил след змеиный бичом Вслед бугаю: — Пошел, лупоглазый, Опаздываю, А ему нипочем. …………………………………………… А по станице шумели: — Идет, Гонят. — Кого? — Обчественный скот. Вся станица встала кругом, И, еще тихи и робки, Доярки переглядывались с испугом, Туже завязывая платки, Слыша, как гул идет со степи: — Справимся ль? Господи, пособи! Управимся ли… — И тогда Старшая сказала: — Чего там! Айда! И, приподняв усмешкою Губ края, Рукав засучивая сурово, Хитро мигнула на бугая: — Весь в хозяина, весь в Яркова. А окладистобородый Тут же при всех Подошел к Иваншину: — А ну-ка, Был за тобою грех? — Был грех. — Высказывался за тех? — За тех. — Наука это тебе? — Наука. — Свое? — на скотину косясь. — Свое. — С уважением пасешь? — Пасу с уваженьем. — Предпочтеньем дорожишь? — Дорожу предпочтеньем. — Бережешь ее? — Берегу ее. 1933–1934