32 За праздничными лентами Шибко летали Хлопки голубями. Девочки в чаду табака На плечах у кавалеров До слез хохотали, Вынимали пудреницы Из-за чулка. Они шептали: «Закажи нам, душка, Милый». И опять хохотали, Чтобы потом — Утром раскрыть глаза На мятых подушках И деньги пересчитать С оглядкой, Зверьком. Лавочнику отдать, заплатить портному, Подарить хозяйке, Чтобы не ходила ворча, По лестнице взбежать. Позвонить. И по-деловому Тело заголить под шприцем врача. 33 Шприц входил Костяной иглой скорпиона… Город пробуждался. Быстрее, спорей — Грохотом пролеток, Колокольным звоном, Хлопаньем магазинных Железных дверей. Дома поднимали Тяжелые веки — шторы, Проходили и проходили Люди В оконной тьме, Счетов деревянную икру Начинали Метать конторы, И дежурные «параши» Очищали в тюрьме. И сотрясался от кашля, Носом в ботинок тыча, Чеботарь с харкотиной вместо зрачков, И проворная кошка Лизала, мурлыча, Кровавые пятна его харчков. 34 Город пробуждался. В залпах цветочной пыли На крестах — деревянных Христах — Ржавели венки, Мимо кладбища, крестясь, Румяные В город входили На заработок плотники, Пильщики И печники. Город пробуждался. В охранном отделении, Вздувая шары Лощеных утренних щек, Гостя хозяин встречал: «А! Мое-с почтенье, Что у нас нового?» — Ложкой мешал чаек. И гость в хохоток, в хохоток На его допросы: «По порядочку, по порядочку, Как же-с, ась?» На ухо шептал. Принимал папиросу И в креслах под конец Откидывался, Дымясь. 35 И над всем этим роскошеством — Золотая пенка  — Вывеска плавала, видимая далеко, Букв откормленных Вымуштрованная Шеренга: «Контора Артемий Синицын и Кº». Флаг трехцветный Похлопывал, рея, Как на флагманском броненосце Перед бедой. Властелин чаевых В пудовой ливрее У стеклянных дверей сверкал бородой. Секретари в коридорах Играли в жмурки, Сталкивались, лапками хватая мрак, Наглухо, До ворота, Застегивали тужурки И садились Чернить Снега бумаг. 36 Запятые, кувыркаясь, летели, В пыльном удушье Оборваться грозил бумажный обвал, — И клиентов Во тьме Колыхались туши, Но хозяина плюшевый кабинет Пустовал. Но хозяин на даче, Хмурый и валкий, Под лиственною овчиной террас В сумерках Лежал В плетеной качалке, Ногти грыз и суживал глаз. Июньское небо, Высокое, Золотого крапа… «Следственно — природа… Следственно — прииска…» Встав на дыбы И раскинув лапы, На него медведем шла тоска. 37 Может быть, та самая, Что когда-то Уходила отца. И в горькой ее тени Он молча сидел Рябой, бородатый, И слушал, как прислуга Зажигает огни. О чем он думал? Может быть, Далекое детство Вдруг проблеснуло водопоем, Залаял пес? Некуда, Артемий Федулыч, От памяти деться — Ладонью не спрячешь Седых волос! О чем он думал, Вглядываясь долго В садовую мглу, губой шевеля? Или нарыскавшегося Матерого волка Туго Предчувствия Захлестнула петля? 38 Однако с чего бы? Деньги чтили присягу, Барыши с высот Не катились вниз, И давно провезли На прииски Первую драгу — Закутанную в рогожи Американскую мисс. Однако с чего бы? Стерегут крученые плетки Перед злобой низов Сомненье и страх. И, просеянные Сквозь решето решетки, Агитаторы на казенных хлебах. Ну и всё же на даче, При звездах, Валкий, Он просиживал ночи, Угрюм и тих, На соломенной тихой Волне качалки… Но однажды решил: «В Москву! Никаких!»