ВОДНИК

Качают над водою сходни Рубах цветные паруса, Мой друг — угрюмый, старый водник — Рукой проводит по усам. И вижу я (хоть тень акаций Совсем заволокла крыльцо) — Легли двенадцать навигаций Ему загаром на лицо. Он скажет: «Пошатались прежде… Я знаю этот водный путь…» Просвечивает сквозь одежду Татуированная грудь. Пока огней он не потушит В глуби своих зеленых глаз, Я буду долго, чутко слушать Уже знакомый мне рассказ. И мимо нас с баржою длинной, Волны разрезав сизый жир, Пройдет сторонкою старинный, Неповоротливый буксир. 1928

ПАРОХОД

Устал, пароход… Колеса вертишь Ты медленнее и реже. Грузно режешь быстрый Иртыш, Воду зеленую режешь. Если бы ветер сильней и лютей — Ты закачался под валом бы И закружил бы сейчас людей У прутьев высокой палубы. Но воды спокойны, и пристань — вон, Такая босая и пестрая! А ну-ка, давай залезай в загон Напротив песчаного острова! Боком, боком — с тяжелым храпом, Боком, боком — к изогнутым трапам! Как белый горячий конь После больших погонь. Тише и тише… Команда: «Стоп!» Взнуздан крепко канатной уздой. И не успела с соседних песков Еще убежать волна — Быстрым потоком людских голов Пристань уже полна. Радость встреч тебе далека! Ты деловито открыл бока. Вот, зажимая горячий дых, Ты принимаешь в пузо пуды… …Быстро огни опрокинулись в воду, И закачался протяжный сигнал. Если прибавишь до полного ходу — Шибче у берега стукнется вал… 1928

ПУШКИН

Предупреждение? Судьба? Ошибка?                                                               — Вздор! Но недовольство тонко смыла мгла… Приспущенные флаги штор И взмах копыт во тьму из-за угла. И острый полоз взрезал спелый снег, Закат упал сквозь роспись ярких дуг. Поспешливо придумать сквозь разбег, Что где-то ждет далекий нежный друг… Вот здесь встречал, в толпе других, не раз… И вдруг его в упор остановил Простой вопрос, должно быть, темных глаз И кисть руки у выгнутых перил. Конечно, так! Он нежность не увез! И санки вдруг на крыльях глубины, И в голубом церемониале звезд — Насмешливый полупоклон луны. И санки вкось. А запад ярко хмур. Сквозь тихий смех: — Какой невольный час… Даль зеркала и пестрый праздник дур И дураков. Не правда ли, Данзас? Усталый снег разрезан мерзлой веткой, Пар от коней.                                                        — Нельзя ли поскорей… — И ветер развевает метко Трефовый локон сумрачных кудрей. Туман плывет седеющий и серый, Поляна поднята в кустарнике, как щит. И на отмеренные барьеры Отброшены небрежные плащи. Рука живет в тугих тисках перчатки, Но мертвой костью простучало:                                                           Нет! И жжет ладонь горячей рукояткой С наивным клювом длинный пистолет. Последний знак…                                    Судьба? Ошибка? — Вздор! Раздумья нет. Пусть набегает мгла. Вдруг подойти и выстрелить в упор В граненый звон зеленого стекла. И темный миг знакомых юных глаз, Который вдруг его остановил… — Вы приготовились?                                     …И дорогая…                                                              — Раз! У тонких и изогнутых перил. Ведь перепутались вдруг, вспомнившись,                                                                            слова, Которые он вспомнил и забыл. — Вы приготовились?..                                           …То нежность, что ли?                                                                    — Два! У стынущих, причудливых перил — Вот в эту тьму багровую смотри! Ты в этом мире чувствовал и жил. …Бег санок легких, прозвеневших…                                                           — Три! У ускользающих, остынувших перил. …………………………………………………. Пустынна ночь. И лунно вьется снег. Нем горизонт. (В глуби своей укрой!) Усталых санок ровно сдержан бег, А сквозь бинты накрапывает кровь. 1928

ДОРОГОМУ НИКОЛАЮ ИВАНОВИЧУ АНОВУ

Ты предлагаешь нам странствовать С запада багряного на синий восток. Но не лягут дальние пространства Покорными у наших ног. Как в лихорадке кинематографических кадров, Мы не закружимся в вихре минут. Признайся, ведь мы не похожи на конквистадоров, Завоевывающих страну. Ночь в сумерках — словно дама в котиках — Придет. И, исчерпанные до дна, Мы, наверно, нашу экзотику Перекрасим в другие тона. С детства мило нам всё голубое И пшеничных просторов звень… Мы смешными покажемся — ковбои Из сибирских глухих деревень. Всем нам дорог сердец огонь, Но не будет ли всё по-старому, Если сменим мы нашу гармонь На мексиканскую гитару?.. Ты сулишь нам просторы Атлантики, Ну, а мы в дыму папирос Будем думать о старой романтике Золотых на ветру берез. И разве буйство зашумит по-иному, Если россов затянут в притон И дадут по бутылке рому, А не чашками самогон? И когда, проплывая мимо, Ночь поднимет Южный Крест, Мы загрустим вдруг о наших любимых Из родных оставленных мест. Вот тогда и будет похоже, Что, оторванные от земли, С журавлями летим мы и тоже Курлыкаем, как журавли. И в июньское утро рано Мы постучим у твоих дверей, Закричим: «Николай Иванович Анов, Принимай дорогих гостей!» 29 августа 1928