Д. — изумлённо глядит на сосуд. — Действительно, как? — щёлкает пальцами, из воздуха возникает другой табурет, и он садится тоже. — Я раньше и не замечал.

Н. — А… Не зацикливайся. Лучше ещё водки принеси.

Д. — Хорошо. Сейчас сбегаю. Кстати, это какое желание по счёту?

Н. — Первое, конечно.

Д. — Сегуро?

Н. — Чо?

Д. — Точно?

Н. — Как пить дать.

Д. — Тогда давай сразу ящик, чтоб лишний раз не бегать.

Н. — Давай.

Д. — хлопает в ладоши. — Ву а ля.

Н. — разливает. — Мерси боку. Тебе полный?

Д. — Нет, мне всё-таки интересно.

Н. — Что тебе интересно?

Д. — Как я сюда, — кивает на кувшин, — забираюсь?

Н. — равнодушным голосом. — Да, это загадка.

Д. — А ну-ка попробую, — залазит в горлышко, затем выбирается обратно. — Всё равно ничего не пойму.

Н. — Сейчас поймёшь. Держи стакан.

Д. — берёт кувшин, трясёт его и переворачивает. — Как же это так?

Н. — Пей.

Д. — Пока не хочу.

Н. — А я приказываю.

Д. — Тогда это третье желание.

Н. — Ага. Это я, значит, только что в кувшине сидел. Пей, говорю.

Д. — нервно. — Но я не понимаю! — опять влетает и вылетает из кувшина, и так несколько раз. — Не понима-а-а-ю!

Н. — У-у… Это, кажется, всерьёз. Пожалуй, тебе и вправду хватит пить.

Д. — Пожалуй, что нет.

Н. — То хочешь, то не хочешь… Что вы за народ такой — джинны? Одним словом — турки, — протягивает Сулейману стакан. — Слушай. Я вот что подумал. Если ты проходишь сквозь горлышко, то я-то тем более пролезу. Сделай так, чтобы я в кувшине оказался. Больно уж хочется посмотреть, где ты восемьсот лет отсидел. Только выпей сначала.

Д. — туго соображая. — То есть, я здесь, а ты в кувшине?

Н. — Ну да.

Д. — выпивает водку и хлопает в ладоши. — Три, два, один — поехали!

Человек исчезает в сосуде. Пьяный джинн в одиночестве поедает закуску.

Д. — спустя некоторое время. — Кажется, не хватает кого-то? — оглядывается по сторонам. — Колян! А где он? Коля-ан! — вдруг упирается взглядом в кувшин и несколько секунд силится что-то вспомнить. — Так. Если я здесь, то он там. Если он там, то я здесь. А что же делать-то теперь? — крутит сосуд в руках, а затем догадывается потереть его край.

Н. — маленький, размером с воробья, выбирается из горлышка и отдаёт честь Сулейману. — Аля, улю! Я джинн Николай. Я двадцать минут томился в этом кувшине. Теперь ты спас меня, и я готов выполнить любые твои три пожелания. Чего изволишь, Мой Повелитель? Наилучший Сулейман из всех Сулейманов, светило вселенной, затмивший солнце и перекрасивший луну в зелёный цвет.

Д. — обхватив голову двумя руками и округлив глаза, — Колян, ты чего это?

Н. — Я жду, Владыко.

Д. — Колян, так ведь это самое… Джинн-то ведь, кажется, — я?

Н. — А я кто?

Д. — честно и растерянно. — Не знаю…

Н. — А раз не знаешь, то говори желание.

Д. — со слезами на глазах. — Коля, Колян… Да ты… Да как это так?

Н. — сидит на краю кувшина и болтает ногами. — Ну вот… Слёзы крокодильи.

Д. — бережно берёт новоявленного кудесника за шиворот и усаживает на ладонь. — Ты же ведь нормальным человеком был, песни хорошие про собачек пел. А джинном быть, это такая гадость. Да если б я мог, я бы никогда… — машет свободной рукой. — Что тут говорит?.. Ты вот ползёшь себе по пустыне. Хочешь влево, пожалуйста. Хочешь вправо, о, кей. Если доползёшь живым до дома, тебя семья, друзья встретят — обрадуются. А кто мне обрадуется? У джиннов ни друзей, ни семьи. Некому душу излить, в жилетку поплакаться. Вылез из кувшина и на «разборки». Разобрался — хорошо, нет — обратная дорога в кувшин. Так дни и проходят. Ни счастья, ни радости. Сплошные пески зыбучие. Тебе такая жизнь нужна? Эх, Коля, Коля…

Н. — нахохлился, как воробей в ладони джинна. — Ну ладно, чего ты… Никакой я не джинн. Так только…

Д. — радостно. — Правда?

Н. — Правда, правда. Наливай, уж…

Д. — вскакивая. — Да, я мигом. Только… — испуганно смотрит на человека. — Как ты, такой маленький, пить будешь?

Н. — Больше достанется.

Д. — Я ж не про это.

Н. — Ну так сделай меня нормальным.

Д. — опять радостно. — Точно! Я ведь джинн, — пересаживает человека на стол и хлопает в ладоши.

Николай вырастает и падает со стола на песок.

Н. — отряхиваясь. — За нас, людей!

Д. — грустно — Да, уж…

Выпивают, затем сидят молча, глядя на звёзды.

Н. — Слушай, Сулейман. Я не помню, какое это желание по счёту было?

Д. — глядя ласково. — Какая разница. Загадывай сколько хочешь. Для хорошего человека разве жалко?

Н. — растроганно. — Я тебя тоже очень уважаю. Такие джинны редко встречаются. Эх, тебя бы к нам в Сибирь. Мы бы с тобой на рыбалку пошли. Знаешь, какая в Сибири рыба? Во!

Д. — удивлённо. — Ого?!

Н. — продолжает. — Да. И народ у нас хороший. Не все, конечно, но в основном люди нормальные. Правильные люди. Это тебе не Москва, какая-то там. Это Сибирь. Громадина! Знаешь, какой снег? Во!

Д. — Ого?!

Н. — А морозы? По сорок градусов морозы и ничего, нормально!

Д. — повторяет. — Нормально.

Н. — И ещё… — задумывается. — А что ещё-то?

Д. — Говори, Колян, говори. Так здорово ты говоришь.

Н. — загрустив. — Да, в общем, и у меня не всё так гладко, как хотелось бы.

Д. — взволнованно. — Что так?

Н. — Разве, если бы всё хорошо было, я здесь оказался? Да и там, кому я нужен, кроме матери родной? Одна она, старушка, и ждёт меня. А так… Друзья не друзья, подруги не подруги, — разливает по стаканам. — Вот ты хоть и джинн, а мне с тобой беседовать в сто раз приятнее, чем с иным товарищем, — берёт стакан в руку и вдруг его осеняет. — Так говоришь, Сулейман, джиннам тоже не сладко живётся?

Д. — Ой, не сладко.

Н. — И по-людски пожить хочется?

Д. — вздыхает. — Хочется.

Н. — Тогда давай выпьем, и я скажу тебе своё последнее желание.

Д. — Почему последнее, Колян? Желай чего хочешь и сколько хочешь.

Н. — Сейчас поймёшь почему. Пей.

Они чокаются и выпивают. Затем человек ставит свой стакан на стол, улыбается и, пытаясь сфокусировать взгляд на собеседнике, произносит:

Н. — Ну, теперь выслушай, Сулейман, моё последнее желание. Я хочу… Повторяй.

Д. — Ты хочешь.

Н. — Чтобы…

Д. — Чтобы…

Н. — Чтобы ты с этой минуты перестал являться джинном и превратился бы в нормального человека.

Гремит гром, хотя небо чистое. На секунду становится светло, точно днём. Над столом проносится песчаный смерч и в образовавшуюся воронку всасывает волшебный кувшин. Через мгновение смерч исчезает за горизонтом, и на пустыню вновь опускается безмолвие…

САНЫЧ ЗАСТРЕЛИЛСЯ?!..

… и потолок давит на грудь, и в мозговую жидкость брошен серый булыжник. Валера поит меня из фарфоровой кружки какой-то полезной немецкой дрянью, а круги в том месте, где утонул булыжник, не разбегаются, а накапливаются, превращаясь в цунами сумасшествия.

— Ты где так простыл? — удивляется будущий (и видимо прошлый) украинский маньяк-убийца, заботливо укрывая ещё одним одеялом. — Как только дошёл из Бибераха? Семь километров всё-таки, в твоём-то состоянии.

И опять круги…

Специальная машина уже увезла тело. Марат появился позже всех. Марат не наркоман, но сейчас он сидит в глубоком кресле и прислушивается к пению героина в своих венах. Марат не хочет никого ни о чём расспрашивать, он не поехал сопровождать тело, он там…

В доме двигаются все и всё. Какая-то женщина похожая на гестаповку (почему?) отдаёт распоряжения. На меня никто не обращает внимания. Переодеваюсь и выпрыгиваю на воздух. Дышу. Дышу. Дышу…

— Ваш билет? Деньги? Документы? Куда вы направляетесь? Нет, вы выйдете в Брюсселе…

Пять поездов. Высаживают изо всех. Шестой поезд. В Кёльне высаживают уже с помощью полиции. Три дня под арестом. Куда? В Россию. Не хотите попросить политическое убежище? Нет. Не хотите?.. Нет. Не хотите?.. Нет. Нет. Нет. Нет!!! Опять Алик Арзаефф. Опять бумага…