Д. — хлопает в ладоши, и рядом со столиком возникает обнажённый по пояс, измазанный боевой раскраской Шварцнегер с пулемётом в руках.

Н. — заикаясь, — Гу-у-утен морген.

Шварцнегер сурово оглядывает местность, а затем направляет оружие в сторону человека. — Я, я.

Н. — диким голосом джинну. — Лезь в кувшин!!! — затем с бешеной скоростью трёт стенку сосуда рукавом.

Д. — ехидно. — Что прикажете, Мой Господин?

Н. — в панике. — Пулемёт забери у него!

В результате короткой схватки боевик лишается оружия.

Н. — орёт на джинна. — Всё! Ё… ко всем …ням! Хватит! Хватит экспериментов над живым человеком. Убирай отсюда этого терминатора шизанутого. Не пустыня, блин, а проходной двор.

Д. — Слушаюсь и повинуюсь.

Н. — переводит дыхание и вытирает пот ладонью. — Ну, ты мне устроил просмотр кинофильма. Слушай, ты ведь не Арнольда сюда притащил, а персонаж его какой-то сборный. Даже не знаю, из какого фильма. А если бы он меня подстрелил ненавязчиво?

Д. — язвительно. — Извините, Господин, я как-то об этом не подумал.

Н. — тоже язвительно. — Вот залазь в кувшин и подумай.

Д. — исчезая в горлышке. — Чего ещё можно ожидать от жертвы кинопроката?

Н. — про себя, вертя сосуд в руках. — Чего это он там про жертвы? Надо бы поосторожней с этим Сулейманом, — трёт стенку.

Д. — привычно появляется и скрещивает на груди руки. — Гутен морген.

Н. — Салам алейкум.

Д. — Ещё одного собутыльника предоставить?

Н. — Хватило тех двоих. Лучше сам пить буду, больше достанется.

Д. — Да, действительно, водка нынче дефицит. А может быть, кого-нибудь из соотечественников увидеть хотите?

Н. — наливая полстакана. — Чьих? Моих или твоих?

Д. — Ну, насчёт моих соотечественников, скажу прямо, они Вам вряд ли понравятся. Пожалуй, лучше Ваших.

Н. — усмехаясь. — Гхе… Наших. А кто они — наши?

Д. — задумчиво — Знаю, что русские. А вот откуда вы появились, понять не могу. Раньше никаких русских не было.

Н. — Ясен хрен. Раньше, поди, только турки водились, вроде тебя.

Д. — Ну, положим, никакой я не турок. А вот по поводу возникновения русских, думаю, без участия алкоголя здесь не обошлось.

Н. — скривив лицо. — Я гляжу, ты разговорчивым очень стал. Может, выпьешь вместе со мной?

Д. — Не пью я.

Н. — Ну как хочешь, — мочит палец в стакане, облизывает и с видом знатока кивает головой. — Хорошая водка, только вот закуски нет. Хотя бы огурец подогнал, что ли?

Д. — Итак, огурец?

Н. — Ага.

Д. — хлопает в ладоши. — Огурец к столу императора!

Н. — берёт огурец в левую руку. — Благодарю, служивый. Гип-гип-ура! — заглатывает водку и заедает её мечтой огородника. — Ух, хорошо пошла.

Д. — Итак, что Вы ещё надумаете? Может, хлебушка кусочек маленький?

Н. — пережёвывая огурец — О! Это ты здорово придумал. Чувствуешь, стервец, глубину души русской. Вот только, что ты меня всё на «Вы» да на «Вы»? Я же говорю, зови просто Коля.

Д. — Хорошо, Колян. Какие будут дальнейшие распоряжения? Хочешь, ферму парниковую разобью? Огурцы — «во!» получатся.

Н. — Не надо.

Д. — Другой бы на твоём месте что-либо глобальное попросил или, на худой конец, денег побольше, а ты — баночку пива, да огурец со Шварцнегером.

Н. — наливает в один стакан доверху, а в другой половину. — Хватит лясы точить. Слушай моё второе пожелание.

Д. — испуганно смотрит на полный стакан водки. — Да не пью я!

Н. — О! Сразу понял. В общем, пей залпом.

Д. — сокрушённо. — Слушаюсь и повинуюсь, — выпивает водку, затем краснеет и дёргается.

Н. — Ну, а третье желание, сам знаешь, — выпивает свои полстакана.

Д. — исчезая в кувшине. — Слушаюсь и пови… ик…

Николай трёт стенку и вызывает джинна. Тот вылетает как пробка.

Д. — Больше не пью.

Н. — Ну надо же. Не пьёт он. Гхе… А что это, кстати, за колокольчики звенят, когда ты из кувшина вылетаешь?

Д. — Это вроде позывных, значит, я слушаюсь и повинуюсь.

Н. — А другую музыку нельзя поставить?

Д. — Куда поставить?

Н. — Куда, куда… Вместо позывных этих.

Д. — Это пожелание?

Н. — Да. Но только не теперь. Теперь тащи ещё бутылку.

Д. — Слушаюсь и это… Сейчас, короче, — хлопает в ладоши.

Н. — наливает в два стакана. — А ты откуда русский язык знаешь?

Д. — А я его совсем не знаю.

Н. — не поняв. — Нет знаешь. Как бы ты со мной разговаривал, если бы не знал?

Д. — Я говорю на том языке, на котором думает господин.

Н. — Значит, если бы я был китайцем, ты бы говорил по-китайски?

Д. — Ну да.

Н. — А если бы я был зимбабвийцем, то…

Д. — Ага, по-зимбабвийски.

Н. — Во класс! Мне бы так!

Д. — Второе желание?

Н. — испуганно. — Не… Если я столько знать буду, ещё чего доброго с ума спячу, — оглядывается. — Глянь-ка, уже совсем стемнело.

Д. — Сделать день?

Н. — Нет, не надо. Лучше на стол накрой, а то, в натуре, сидим с одним огрызком огурца на двоих. Что мы, нищие, что ли?

Д. — Конечно не нищие, — хлопает в ладоши и на столе появляется всевозможная закуска. — Кушать подано. Каково третье желание?

Н. — Пожелания не будет. Будет деловое предложение. Предлагаю выпить за знакомство. Хочешь, пей, не хочешь, не пей. Но смотри, обидишь меня, пеняй потом на себя.

Д. — Пожалуй, выпью, — пьёт.

Н. — Теперь в кувшин. И сразу первое пожелание, как выбираться будешь. — Музыку смени.

Д. — Так нельзя. Нужно сначала меня из кувшина вызвать, а потом желание говорить.

Н. — Можно. Как это нельзя?

Д. — машет рукой. — А… Да ладно… Можно, — прячется в сосуде.

Николай вызывает джинна вновь. Звучит арабская мелодия, и Сулейман выбирается из кувшина.

Д. — Салам алейкум.

Н. — Шалом. Чёй-то мне энтот джаз тоже не шибко по душе. Можешь чего-нибудь душевного сделать? А то я, кажется, захмелел малость.

Д. — шатаясь. — А меня, вроде, и не берёт совсем. Чего душевного?

Н. — Ну, например, такую, — затягивает. — Дело было во вторник…

Д. — ставит себе табурет возле стола, садится, подпирает голову руками и повторяет. — Во вторник…

Н. — На седьмом километре нас собачки догнали…

Д. — Догнали…

Н. — Могёшь эту мелодию присобачить?

Д. — Раз плюнуть, — хлопает в ладоши.

Н. — Вот это другое дело. Я вижу, ты мужик, что надо. Тебя бы к нам, в Сибирь.

Д. — Сейчас?

Н. — Нет, после как-нибудь. Сейчас знаешь, что я хочу? Вот ты меня всё змеями пугал. Покажи, где они тут водятся? Кобры или как их там?

Д. — О, кей, — хлопает в ладоши. Окрестности начинают кишеть змеями.

Н. — залазит на стол. — О, блин… Страсти-то какие. Надо бы выпить.

Д. — Всё, я завязал, — отшвыривает одну из кобр подальше от стола.

Н. — Развяжем. Слушай моё пожелание. Берёшь, где хочешь, ещё одну бутылку водки и выпиваешь из горлышка.

Д. — резво вскакивая. — Это третье и последнее желание.

Н. — Ага. Да только ты меня не дослушал. Пьёшь у себя в кувшине. Действуй.

Джинн секунду соображает, а потом исчезает в сосуде.

Н. — брезгливо всматриваясь в темноту, продолжает сидеть на корточках на столе — Ух, гадюки подколодные… Глаза б мои на вас не смотрели, — трёт стенку кувшина, вызывая джинна.

Звучит музыка, но Сулейман не выходит.

Н. — заглядывая в горлышко. — Эй, Сулейман-оглы, слышишь меня?

Д. — из кувшина — Угу.

Н. — Допил?

Д. — Кажись.

Н. — Тогда вылазь. Шнеля, шнеля!

Д. — высовываясь наружу. — Яволь, майн Фюрер.

Н. — наливает себе из той бутылки, что осталась на столе, выпивает и закусывает не то мясом, не то рыбой. — Убери этих тварей, а то я спуститься боюсь.

Д. — Да я их маму видал.

Н. — Так покусают ведь.

Д. — Ладно, — хлопает медленно в ладоши. Змеи исчезают.

Н. — Слушай, Сулейман. Я вот никак понять не могу. Как ты такой большой в таком маленьком кувшине умещаешься? — слазит со стола, забирает табурет из-под джинна и садится. — Прямо, какой-то, этот самый, как его, парадокс…