— Чего? — повернулся я в его сторону.

Это была главная ошибка. Колонель воспринял мой справедливый вопрос, как попытку грубо оправдать свою жестокость в отношении разноцветной французской птицы. Он вышел из-за стола и закартавил по-новому, обвиняя меня в военных преступлениях, точно Хусейна или Милошевича. Наконец, мне вся эта белиберда надоела.

— Не добере! — точно попугай повторял венгр.

— Гр-гр-гр! — волновался за павлина француз.

— Да пошли вы все на хер со своими птицами! — произнеся эту русскую фразу, я также по-русски отдал честь параллельной ладонью и, развернувшись не через правое, а через левое плечо, пошёл прочь из кабинета. Последнее, что услышал вдогонку, это фраза о двадцати днях ареста.

— И куда тебя теперь? — Миха чистил рейнжерсы, когда меня под конвоем двоих отморозков из Милитар Полиции привели в секцион взять некоторые личные вещи.

— Двадцать суток «расстрела».

— За что?

— За измену Родине.

— Чьей Родине? — недоумённо приподнял голову бывший российский десантник.

— Да хрен его знает…

Больше всех расстроился Роберт. Ирландец проводил эскорт до самого выхода и видимо считал себя соучастником преступления.

Гауптвахта находилась в помещении КПП. Меня для начала закрыли в одиночку, но ближе к вечеру, когда вернулись с работы остальные «заключённые», показали место в общей большой комнате с душем и туалетом. Понравилось…

Арестованных было человек пятнадцать. В основном дезертиры, которых старательно вылавливала МП и препровождала назад в реджимент. Были также капралы, имеющие здесь равные права со всеми остальными, и даже один капрал-шеф.

Поднимали нас в шесть часов. Потом до семи давалось время на личную гигиену и уборку помещения. На завтрак выходили в находящуюся здесь же столовую, пили кофе или какао с бутербродами и, надев поверх комбы ядовито-оранжевые жилеты (чтобы отличаться от порядочных легионеров), спускались в подвал, якобы за инструментами, а на самом деле дрыхнуть дальше.

Часов в девять дежурный капрал-шеф будил нас и выводил на работу. Мы либо чего-нибудь мели вениками, либо валили деревья в злополучном для меня парке, либо строили загородный дом нашему колонелю (прямо, как генеральские дачи в Совке). И так до обеда.

В обед обжирались (арестованным положено хорошо питаться) и, сымитировав уборку помещения, шли спать. Сон-час.

Потом опять на работу, ужин, и нас закрывали в помещении, до следующего утра.

Чем не лафа после беготни секциона? За неделю я поправился килограммов на семь. Отоспался.

Когда снимали черепицу с крыши здания нашей компании, наблюдающие за этим зрелищем Миха и другие пацаны секциона прикалывались и отпускали шуточки по поводу «увеличения размеров моей хари».

Любопытно было наблюдать за тем, как работают капралы-франкофоны. Пока никто не видел, они обычно задумчиво курили сигареты, изредка ковыряя лопатой землю. Но, как только на горизонте появлялся силуэт дежурного по «губе» капрал-шефа, они резко принимались изображать кипучую деятельность. Впрочем, стоило начальнику удалиться, деятельность вновь замирала. Показуха…

Ангаже и дузем волонтерам рисоваться было ни к чему, поэтому мы не шибко активно трудились в любом случае.

Примерно на двенадцатый день моего ареста арестованных опять повезли выгружать кирпичи возле строящейся виллы колонеля. Моросил противный осенний дождик. Я сидел под тентом военного грузовика крайним на скамейке и, скучая, наблюдал за упорядоченным движением автомобилей с французскими номерами. Когда грузовик затормозил, я проснулся и первым выпрыгнул наружу.

— Как, русский, не сильно-то день для работы подходящий? — следом за мной на мокрую землю спрыгнул, прилично говорящий по-нашему, югослав. — Лучше бы в столовой остались убираться.

Я ничего не ответил, молча занял своё место в цепочке и принял первый кирпич. Думал о своём, о чём-то таком, что потом спроси, не вспомнишь, машинально передавая коричневые прямоугольники сербу. Боковым зрением заметил, как засуетились прибывшие с нами капрал-шефы. Как один побежал к подъехавшей легковой машине, как докладывает вылезшему наружу хозяину стройки, нашему родному колонелю, о трудовых победах.

— Колонель, курва, приехал, — прокомментировал событие югослав. — С гражданским каким-то.

Кинул ему кирпич и, наконец, повернулся поглядеть.

— Е… твою мать!.. — другой кирпич упал мне на ногу, но я не почувствовал боли, лишь слегка отпрыгнул в сторону. — Ни хрена себе, Саныч, бля, застрелился!..

САНЫЧ ЗАСТРЕЛИЛСЯ???!!! ОХ..ТЬ МОЖНО!!! САНЫЧ ЗАСТРЕЛИЛСЯ…

Живее всех живых, точно Ленин, рядом с автомобилем стоял, улыбался, весело болтал с колонелем и показывал ему на меня рукой Эдуард Данович.

Глава 34

Правда — на правду,

Вера — на икону,

А земля — да на цветы.

Это я, да это ты…

Моя правда в том, что я ищу.

Его правда в том, что он умнее. Пока…

Я не знаю, что произошло. Он знает, что происходит теперь. И то, что он придумал, тоже его правда. Но моя правда в том, что я не могу, сложа руки, ждать, чем всё закончится.

Правда — на правду…

Данович переговорил о чём-то с колонелем, и оба уехали. Договаривались ли они о купле- продаже объекта, где я никакой роли не играю, не знаю, скорее всего, так. Но верить в то, что Хазар оказался там же, где и я, случайно, не мог. «Застрелившийся» Данович показывал на меня пальцем моему командиру и потом даже не подошёл? Случайность? Не узнал? Просто указал на солдата, которому на ногу кирпич упал? Ну… С натяжкой и этот вариант пролазит. Скрипит, но пролазит. Однако, я-то рисковать не могу…

А может быть, прыгнувший с моста Измайлов тоже жив? Да нет. Похороны ведь были. Покойник в гробу лежал. А Саныча кто в гробу видел? Я точно нет. Для кого тогда весь этот маскарад? Ну, не поверю я, что только из-за нынешнего красноярского легионера. Разный уровень полётов. Он выше взлетает. На мой взгляд, по крайней мере. Да и зачем? Проще было меня по голове долбануть, и делов никаких. Бах! Всё равно не сходится. Многого я не знаю…

Или Данович хвосты обрубал, кому-то ещё голову морочил? Полиции, например. Но тогда почему сейчас так открыто? Хотя, времени прошло два состава тяжело гружённых.

Подождать, что из этого выйдет? А если не дождусь? Или, наоборот, дождусь…

— Лямбу-бамбу-парарамбу…

— Что говоришь, русский? — югослав положил последний кирпич и вопросительно посмотрел в мою сторону.

— Песню пою.

— Русскую?

— Ага… местами… У тебя станок есть? Бриться, чтобы, — я показал жестом так, чтобы он понял.

— Есть, там в комнате. У тебя нет, что ли?

— Я свой вчера выбросил, а новый ещё не выдали. Дашь один?

— Вернёмся когда, дам.

Югослав по возращении сразу протянул мне одноразовый, безопасный станок.

— Держи, русский, — и улыбнулся. — После обеда за это песню споёшь. Хорошо?

— Спою. Сразу для всех…

Пока все готовились к принятию пищи, я незаметно спустился вниз и пробрался в одну из одиночных камер. Достал и внимательно рассмотрел со всех сторон станок. Первым делом сломал пластмассу, предохраняющую кожу от порезов, и достал лезвие. Маленькое и тонкое, но, по-видимому, вполне подходящее. Затем обмотал один конец клейкой лентой и сунул в карман. Уже хорошо…

Во время обеда специально сел за стол рядом с сербом.

— Югослав, а югослав, тебя как зовут?

— А как нашего президента зовут? — откусывая кусок курицы, ответил вопросом тот.

— Какого президента, французского?

— Нет, — засмеялся серб. — Югославского.

— Милошевич, Слободан, кажется, — вспомнил я.

— Вот и меня так же. Почему не ешь?

Я рассеянно покрутил пальцами стакан с пепси:

— Как думаешь, Слободан, если арестованный заболеет, его где лечить будут, здесь или в сан-части?

— Смотря чем заболеет. Могут и здесь вылечить, лучшее лекарство — это работа, — пошутил он.