Глава II Всё о мёртвой воде.           А нельзя ли                 про воду живую? Не у всех ведь душа           умиленья и страха                   полна. Социал-демократия          в ритме другом                  существует, Ибо поступь истории            чувствует только она. Есть научное зренье.            Его ей ничто не затмило. Будет братство рабочих,             придёт,                 нищету истребя… А терзания духа —          агония старого мира. Пессимизм — это он.            Это он,              как он видит себя. Он уверен, что близится хаос…                 Но ей-то понятно, Что не хаоса —        творческой бури                слышны голоса. Да! Ему это страшно.           Но ей это                только приятно — Это ветер истории           дует в её паруса. Но довольство вползает            в квартиры рабочих,                      как мебель. И во многих квартирах            в почётном углу на стене Два портрета висят.           Оба «унзере»[11].                   Кайзер унд Бебель. Друг на друга глядят            и скучают вдвоём в тишине. Что ж!    Забавная глупость.              К ним буря ещё подберётся. Но терпенье!       К нему          непрерывно взывают вожди. Чем не райская жизнь?            Верить в цель…                    рваться к цели…                           бороться… А последний рывок          ощущать далеко впереди. Мирно движется век.            Происходят в рейхстаге дебаты, Уясняются истины,         жить без которых нельзя. И на месте законном            шумят              социал-демократы, Возраженья внося          и гармонию тоже внося… …Это — времени дух.           Всё культурно.                  Пока —                      нетревожно… Где им взяться,        тревогам?              Устойчиво чист небосвод… Младший Либкнехт пугает войной.                 Но война —                      невозможна. Как теперь воевать,           если есть на земле пулемёт?! Дипломаты скандалят.            Но вряд ли им хочется драться. Это бред.      А найдутся безумцы —                 и то не беда. Социал-демократия —           воля рабочего братства — По природе своей          не допустит войны                    никогда. Это вера и смысл.          И по-прежнему лозунги                     броски. Но взрослеют вожди,           и глаза им не застит туман. Понимает всё явственней             нужды империи Носке. Государственный такт           проявляет Филипп Шейдеман. Это страсти кипят.          Незаметней они,                   и исконней, И хитрей, чем идеи…            Да, братство!                  Конечно!                      Но всё ж — Надо честно сказать —            у Германии мало колоний. По своей доброте          опоздала она на делёж. Доброта — это слабость немецкая.                 Сколько — о Боже, — Неудач,     поражений,           стыда             натерпелись мы с ней… Между прочим,        рабочим            колонии выгодны тоже: Чем беднее страна,          тем живут они тоже бедней. Это стыдные мысли:           всемирно рабочее дело. Но такой нынче воздух —              попробуй прожить не дыша… Нет! Идеи всё те же.            Лишь помнить о них надоело, Словно жаждет разминки             забредшая в дебри душа. Словно хочется мыслить, как люди,                   уйти из-под власти Схем всеобщего счастья.              Упиться полётом минут. Нет! Идеи на месте…           Но ими не заняты страсти — Страсти жаждут свободы,             и жвачку они не жуют. Страсти жаждут свободы             и мысль побеждают упрямо. Пусть устои трещат,          но страшнее                банальность судьбы. Бога нет —      и пускай.          Раздеваются весело дамы. Футуристы вопят,         и кубисты рисуют кубы. Это «Я» проявляется.            «Я» без границы и цели. «Я» без формы и смысла.             Какое и в чём —                      всё равно. Нету взлёта — в паденье.             Любовь не даётся —                       в борделе. В воровстве и в художестве              выхода ищет оно. Жажда творчества…            Творчество…                   Творчества! —                        всем его мало. Будет битва за творчество —               так этой жаждой полны… Всюду творческий дух…             Чутко дремлют в штабах генералы И, скучая без творчества,             ждут объявленья войны… Только ждать им недолго…              Обиды всё гуще теснятся… Есть ещё осторожность,            но страсти плотину прорвут… И тогда отдадут         все орудья              обиженных наций — Человеческой глупости            четырёхлетний салют. И тогда заорут.        И возникнут орущие братства: На Берлин!      На Париж!           В освежающий гром канонад… Кто оратор — спроси.           Всё смешалось.                   Нельзя разобраться. Декадент?      Монархист?           Либерал?               Социал-демократ? Все уставшие «Я» успокоились.                Все — патриоты. Сметены тупики.         Жизнь ясна,               и природа ясна. Необъятные личности           жаждут построиться в роты… Кто оратор? — спроси.           Всё равно.                Ни к чему имена. Он из братства орущих,            готовых под пули по знаку, Он в толпе растворён.           Но на время.                 В назначенный срок Пред таким же, как он,             человеком,                  идущим в атаку, Перед смертью своей           он окажется вновь                     одинок. Будет воздух синей, чем всегда,                будет небо бездонней, И, покуда совсем для него              этот свет не погас, Будет глупо звучать:           «У Германии мало колоний». И нелепо звучать —          «Незажившая рана — Эльзас». вернуться

11

Unsere — наши (нем.).