Всепрощение?        Нет.         Это слишком ещё не история. Это свежая рана,          что в душах поныне жива, В лагерях ещё целы           развалины крематориев, В Бабьем Яре        густая и жирная                всходит трава. Утешайся!       Не мы это — немцы.               Минутку внимания! Это так,     только тут не отделаться                прозвищем «фриц»! Это было с такими, как мы,               рядом с нами,                    в Германии, Здесь,    на круглой планете,             где нету природных границ. Это всё — наша жизнь,            где корысть                 прикрывают величием. Где все нации спорят:           земля не твоя,                   а моя. Да опомнитесь, люди!           Что значат                 все ваши различия Перед общим различием              жизни и небытия! Глава I На восставший Париж           наступают войска из Версаля. Коммунары дерутся,           но только их мало в строю… Вот стихает пальба.          Баррикады последние пали. Девятнадцатый век          погружается в старость свою… Свирепеют суды.          Что ж!             Парламент одобрит расстрелы. Рукоплещет — республика!              Всё теперь начистоту. Девятнадцатый век          ощущает развитью пределы И стреляет по тем,           кто посмел перейти за черту… Но прийти в равновесие            вскорости всё обещает. Равновесие это        он больше не даст разболтать. Девятнадцатый век          с голубыми мечтами кончает… Он достиг своего.          Он о большем не хочет мечтать. Да, парламент и хартии —             к этому люди привыкли. И границы сословий —            от них уже нет ничего… Век достиг своего.           Почему ж своего не достигли Те, кто двигал его,          защищал баррикады его? Все названия лгут.          И мечты не найдут примененья. Почему ж это так?          Где ж тернистый закончится                       путь? Или вправду история           сводится вся                 к уравненью, Где меняется вид,          но вовек не меняется суть? Век мечтал об одном.           Получилось, как видно, другое. Но, не глядя на то,           утопая в уютном житье, Девятнадцатый век          одного только хочет —                      покоя, И глядит сквозь очки,           сидя в кресле,                   как добрый рантье… Любит он справедливость.             Но только не в натиске бурном. И сочувствует бедным.             Но всё-таки счастлив вполне… И ему представляется мир              аккуратным,                    культурным, А природа прирученной —             в людях самих и вовне… Словно это не в жизни,            а так,               в идиллической пьесе: Все дороги — аллеи,           иных не бывает путей… И рождается сказка          о добром               приличном Прогрессе — О присяжном слуге          и заботливом друге людей. Всюду правит Прогресс.            Все живут и разумно, и чисто. Как наука велит,          удобрения вносятся в грунт… Только бомбы зачем-то            швыряют в царей нигилисты. Ну да это в России.           Там вечно холера иль бунт. Там парламента нет.           И пока что вводить его рано. Азиатский народ…           Но настанут когда-нибудь дни — И прогресс просвещенья             захватит и дикие страны, И приятною жизнью          тогда заживут и они… Так освоенный мир          улыбается нежно и мило. Только время идёт.          И в какие очки ни смотри, Девятнадцатый век          оттесняют свирепые силы И, ещё не раскрытые,           точат его изнутри… Ещё сладкий дурман           обвевает мозги человека Только страсти —         живут.            В них судьба.                  И её не унять. И жестокие правды          другого —               двадцатого века Проступают уже —          хоть никто их не может понять… Ну не так чтоб никто —             разговоры про крах неминучий Входят в быт всё упорней,             но как ни ораторствуй тут, Всё же трудно представить,               какие                 сбираются                     тучи Над цветущей Европой,             где творчество,                    право                     и труд. Как ещё уважается мысль,             воплощённая в слове… Что бы ни было в ней,           это «чистая область ума». Словно наше мышленье            не связано                 с голосом крови, Словно в нём притаиться не может                 звериность и тьма… Век свободы настал.           Будь свободным                  и в области быта. Будь свободен во всём!..              (Дым!                А вдруг от него                       угоришь?..) Доктор Фауст с любовницей              ездит на воды открыто, Маргариту любовник           на месяц увозит в Париж. Но от этих измен          вдруг не вспыхнут кровавые войны, Честь ничья не задета…            (при чём тут и что это — честь?). Это очень полезно,           разумно              и благопристойно. В этом есть просвещённость              и вместе естественность есть. Это — значит свобода.           (А может, тоска без исхода?) Это точные знанья.           (Гормоны бунтуют в крови.) Это дух исчезает         и рушатся связи —                   свобода! А искусство уходит          от смысла,               от форм,                   от любви… Только правда мгновенья.             Всё стало доступно и просто… Лишь дежурной улыбкой             глазам отвечают глаза. Только женщину вскрыли             жрецы полового вопроса. Только женственность сводят,               как сводят в Карпатах леса. Чтоб когда эта призрачность              всё же откроется чувству, А устроенность жизни           исчезнет в короткой борьбе, Чтоб нигде и ни в чём:             ни в семье,                  ни в любви,                        ни в искусстве — Человек не нашёл ни себя,              ни покоя себе. А пока что Прогресс.           Всё, что с ним, —                    человечно и свято. Все идеи — в почёте…            И — тоже идеям                    верны, Напрягая умы,        колесят по земле дипломаты… Самым чутким ушам           уже слышится смех сатаны. Он смеётся не зря.           Мы теперь это знаем, к несчастью. Дурь настолько окрепнет,              что разум предаст человек, Выражаться научно          научатся тёмные страсти… Но об этом не знает ещё             девятнадцатый век. Он уверен в себе.         Добродушно встречает он годы, Всем желая успеха          и в трубы Прогресса трубя… Добрый толстый рантье,            приручивший стихии природы! Что ты знаешь о них?           Ещё меньше ты знаешь —                      себя.