170. ТРИЛОГИЯ СТРАСТЕЙ

Состарилось сердце. Подобный недуг Сильней и опаснее прочих болезней: Как корень, как поросли, он не исчезнет, Но ягоду плоти прорежет не вдруг. Состарилось сердце. Осознано это, Большие и малые боли страшны. И крикнуть хотел бы,                                  и голоса нету, И нет предназначенной тишины. Предатель, свидетель и гость беспокойный Толпятся. И начат переполох. Но сердцу известно:                                     они недостойны Услышать его улетающий вздох. Сидят приживалки. В слезах домочадцы. И торг открывается опекунов. И каждый советчик, и хочет ручаться, Что право ему на наследство дано. Тебе, чистоплюю, сердец приживалке, Другого сочувствия не понять — Ты можешь лишь пальцы заламывать жалко Да руки сплетать и ломать их опять. Сидишь — добродетелью пахнет, как мылом. Сидишь — и унынием пахнет, как злом. Сидишь, поправляя движеньем унылым Трагических линий и складок излом. То кончиком пальцев, то венчиком губок Коснешься пылающих мышц бытия И давишь слезу из себя, как из тюба,— Слезу из сиропа и нашатыря. Сочувствие и сожаленье,                                      ты — лекарь, Который опаздывает на прием,— Лекарство скончавшемуся человеку, Какой не нуждается в нем. Флегмоной бесформенность пухнет без меры, Болотом, и флюсом, и тьмою в ночи, И лоном и мокрым, и черствым, и серым И самок бесплодных, и паучих. И это хандра, словно голод неясный, Карикатура унынья. Она — Как отвращенье, и ей неподвластны Ни вопль перед смертью, ни тишина. Полслова — она и полмысли убогой! Хандры недоносок — так трудно ему Таскать свой живот, безголовый, безногий, Который глядит в бесконечную тьму! И полумертва и полуживая — Хандра, ты находишься на рубеже, Где смерть и безумье друг друга встречают — Загадка — трусливым, нирвана — ханже. Не мысль и не чувство —                                       она погибает — Большая амеба — сердец неживых, Когда наступает, как в битве, на них Подвижная, жадная гостья иная. Всегда аккуратной, и верной, и строгой Ты душишь, как астма, ты мертвым сжимаешь узлом, Ты мускулы сводишь и вносишь разлом О зависти скрытной и темной тревога! Ты — четких и ясных безумств метроном, И ты же — язык, что прокушен зубами; Падучей охваченная напролом, Ты хлещешь, как точным и верным кнутом, Надтреснутыми                         позвонками. Ты — зависть, и вьешься, как кнут. И струною Хребет твой натянут, нечисто звуча Всё той же бичующей нотой одною Маниакального скрипача. Как король, он окутал себя ореолом, И правит толпою глухой. Король, ты же голый, ты — голый! Музыкант сухорукий и злой! Выходишь                и в напряжении диком Бледнеешь, и гнешься, и падаешь ниц. Колючие пальцы твои наливаются                                                  злобой и криком, Как наливается злою вакциною шприц. И ты —               не страданье,                                    тебе вдохновения надо И почестей нужен сладчайший недуг, Чей струп, чей нарыв —                                     голгофа и также эстрада, Куда не за смертью идут. Словно в зародыше усики, сложены Щупальцы скуки. Кто их разберет — Муха ли это засохшая,                                  может быть, Мозг задыхается в нитях тенет Гости ужасной                        и недоношенной. Их не порвать, и несешь этот гнет. Несешь, как спокойствие созданной муки, Свой мозг, эти сети извилин сухих, И слышишь в пустынных глубинах своих Жужжанье зеленой могильщицы мухи. Неси этот звук, с осторожностью холь, Как стрелку, чей путь обусловлен до боли, Словно бусоль сумасшедших безволий, Как путешествий без цели бусоль. Бледнея от звуков, повисших в зените, Усталая кровь твоя бьется без сил, И катакомбами суженых жил Проходит морлок лейкоцита. Ты — скука — несытой души лейкоцит, Который своею несломленной властью Сосет и сжимает и мудрость, и страсти, Который, как спрут, под сердцами кишит. Как спрут в глубине                             и жужжания вроде, Преследует скука,                           упав или всплыв. И в сердце незваные гости приходят. Но скука печальней других. Чувства распад. Оседает душа, И в седину допотопную падай. Это паденье, звериным дыша,— Мертвого чрева и вывихов чадо. Падаешь в ночь мезозойских лесов, В темную обледенелую тусклость, Мозг ею охвачен и вытечь готов, И на волокна расходится мускул. Так мамонт подъемлется из болот, Гиена хребет выгибает так, И так же из ямы, из бездны, встает Пещерное чувство — страх. И страх этот, грозной болезнью нацелясь, И ребра разносит, стуча в животы, И с места сшибает раздутую челюсть, И сдвинув суставы, и вывернув рты. Он кости сжимает, рвет нервы и кожу, Раздвинувши мясо, очистивши слизь,— Чтоб кости, на желтых червей похожи, Вдруг закишели и расползлись. И в горле от крика кругом заходили, Срываются кольца и падают вниз. Одервенев, на живой еще жиле Костей разрушитель повис. Сторукий, упрямый,                           все мышцы обрыскав, Такой он идет — костолом, костоправ, Чтоб около сердца, чья смерть уже близко, Добиться намеченных прав. А дальше — торговля и беспорядок Из-за наследства. Совет и суд Громил, приживалок и тунеядок, Какие по крохам его разнесут. Ты умерло, сердце?                                 Ты живо?                                                Восстань же! И вот подымается, стонет оно, И хрипнет, и дышит слабее, чем раньше, Меж смертью и жизнью распределено. И что это — выход, победа настала? А может быть, кризис, а может быть, риск? Желание вырваться из подвалов, Где гибель, и тленье, и воздух закис. Привычною                 мерой                           нельзя уже мерить, И суд, и столетий открылся пролет. Как приговор, опускаются двери, Отчаянье в них встает. И тяжестью занята область пустая, Громадой заполнена пустота. Пустая рожает,                        и кровь разрывает Яму ее живота. И что ты родить, безъязыкая, смела, Себя выворачивая до дна,— Ребенка, который годится для дела, Чернильную кровь или груз колтуна? Разверсты, на мокром пульсируют теле Зияния ганглий нагих и пустых. Как крик в безысходности, неужели Ты всуе рожаешь, напрасная ты? Нет!           Кости сломать, и окончить мученье, И мышцы по швам жизнеродным расшить, Чтобы, как кесаревым сеченьем, Отчаянье вырезать из души. Пускай, погибая, оно рожает, Себя пожирая само, как змея. Пусть гибнет!                    И первая гостья большая Входит, его заменя. Не сразу приходит она и приводит вместе с собою Походку спокойную, мужественность души. О ненависть, сердце мое не оставь                                                        и к нему поспеши, Возьми и греми им, как в колокол грозного боя! Ты волю крепишь,                                и ты зубы сдвигаешь у нас, Ты горло сжимаешь, чтоб вопль остановленный замер. Так на «Авроре» сжималося горло крюйт-камер, Готовя комплекты снарядов, как тяжесть продуманных                                                                                       фраз. Так ненависть зреет в молчанье, продумав и                                                                    взвесив мгновенья. Часы отмечают на теле торпеды и взрыв, и полет. Координаты схватили пространство. Известны все                                                                             направленья, И лбами трехрогими башни как будто склонились                                                                               вперед. Хронометраж победителей —                                                 такты и вахты «Авроры», Ненависть всё рассчитала —                                              и сердце, гранату и миг, Вырвался в воздух снаряд и влетает в просторы, Как жест величавый оратора, что на «Авроре» возник. О, ненависть красного крейсера —                                                 как вдохновенье который Прекрасный, спокойный и твердый в простор                                                                     направляет полет. Сквозь время кривая его траекторий Триумфальною аркой встает! Ты мужества                    пакты и приговоры, Где стиль перестрелки и почерк штыка, Где класс говорит с бронебашен «Авроры», С башни солдатского броневика. Ты — стиль командарма, где образ любой,— Вся речь его — верный наметили градус, Чтоб попаданье звучало, как радость, Чтоб угол раздвинут был канонады, Как циркуль, раздвинутый точной рукой. И вымерен угол,                               и точно намечен, И тверд, и отпора ему не дадут, Такой направляет снарядов маршрут, Маршруты мышленья и взгляды, и речи. О ненависть,                     громким мостом ты звени и гуди, Высокой мостом батарейной летающей стали! И те, кто не дрогнули, жалуясь,                                                   а устояли, Скажут тебе:                     войди! И входит,                и места ей мало, И груди гремит разворот, Едва триумфатором мысль охватившее встало Слово неутолимых и несказанных широт. Такому в глаза поглядеть                                       и слушать его дыханье, Как собственное ощущать — его тепло и чело — Слова рожденного в самых больших и трудных                                                              восстаньях, В самом великом и трудном походе,                                                     каким человечество шло. Пульсация первого сердца,                                          и мысль к вдохновенью готова, Какой изумительной эры ты первый отважный                                                                         гонец? Расти, пробивай скорлупу, срывая седые покровы, О радость — ты зерна грядущего,                                                       радость — ты зерна сердец! Слежалися формы, и тлеют,                                          и рвутся их узы, как ткани, Где сердце пред смертью металось и падало в пену                                                                                  и слизь, Преодолев в этом марше рекорды недомоганий, Приходит величие к сердцу, и силы в нем родились. И рвутся и треплются ткани.                                                   И новому сердце так радо, И в новых стремленьях и знаниях сердце встает. И радость приходит к нему,                                          приходит запросто на дом, И сердце выходит навстречу                                             и радости отдает Всю силу проросшего семени —                                                  будущее свое. 1933 Перевод П. Железнова