44откапывать какой-то кабель… Таки не узнал я, как же все сложилосьу той танцорки. Глупый Марущакпотом в курилке забавлял служивых,кривляясь и вихляя задом, как45арабская танцовщица… Копатьтраншею было трудно. Каменистыйтам грунт и очень жарко. Ах, как спатьхотелось в этом мареве, как чистовода блестела в двух шагах. Шагать46в казарму приходилось, потомучто только с офицером разрешалоськупаться. Но гурьбой в ночную тьмудеды в трусах сбегали. Возвращалисьвеселые и мокрые. «Тимур, —47шептал Дроздов, мешая спать, – давайкупнемся!» – соблазняя тем, что дрыхнулдежурный, а на тумбочке Мамайиз нашего призыва. «Ну-ка спрыгнулсюда, боец! А ну давай, давай!» —48ефрейтор Нинкин сетку пнул ногойтак, что Дроздова вскинуло. «Купаться,салаги, захотели? Ну борзойнарод пошел! Ну вы даете, братцы!Ну завтра покупаемся!»… Какой49я видел сон в ту ночь! Чертог сиял.Шампанское прохладною струеювзмывало вверх и падало в хрусталь,в раскрытых окнах темно-голубоемерцало небо звездами, игралоркестр цыганский песню Лорелеи,и Леда шла, коленками белея,по брошенным мехам и по коврамперсидским. Перси сладостные, млея,под легкою туникою и срамтемнеющий я разглядел, и лепетвлюбленный услыхал, и тайный трепетдевичьей плоти ощутил. Сиялчертог, и конфетти, гирлянды, блестки,подвязки, полумаски и сережки,и декольте, и пенистый бокал,как в оперетте Кальмана. И парыкружились, и гавайские гитарынам пели, и хохляцкие цимбалы,и вот в венке Галинка подошла,сказала, что не нужен ей мужчинадругой, что краше хлопца не знайшла,брат Жора в сапогах и свитке синейплясал гопак, веселый казачина,с Марущаком. И сена ароматот Гали исходил, босые ножкипритопывали, розовый мускатмы пили с ней, и деревянной ложкойвареники мы ели. Через садна сеновал мы пробежали с Галей.Танцовщицы арабские плясалии извивались будто змеи, счестьалмазов, и рубинов, и сапфировмы не могли, и лейтенант Шафировв чалме зеленой предложил присесть,отведать винограда и шербета,и соловей стонал над розой где-то,рахат-лукум, халву и пастилу,сгущенку и портвейн «Букет Прикумья»вкушали мы с мороженым из ГУМа,и нам служил полунагой зулусс блестящим ятаганом, Зульфияко мне припала телом благовонным,сплетались руки, страсти не тая,и теплый ветер пробежал по кронампод звон зурны, и легкая чадраспадала, и легчайшие шальварыспускались, и разматывалось сари,японка улыбалась и звала,прикрыв рукою треугольник темный,и море набегало на песоксияющего брега, и огромныйянтарный скорпион лежал у ног,магические чары расточая…Какие-то арапы, самураиверхом промчались. Леда проплылав одежде стройотрядовской, туда жепромчался лебедь. Тихо подошлаотрядная вожатая Наташаи, показав мне глупости, ушлаза КПП. И загорали женыкомандного состава без всего,но тут раздались тягостные стоны —как бурлаки на Волге, бечевойшли старики, влача в лазури соннойтрирему, и на палубе злаченойв толпе рабынь с пантерою ручнойплыла Она в сверкающей коронена черных волосах! Над головойдва голубя порхали, и в поклоневсе замерли, и в звонкой тишинес улыбкой на устах бесстыдно-алыхЭлеонора шла зеркальным залом,шла медленно, и шла она ко мне! И черные ажурные чулки,и тяжкие запястья, и бюстгальтеркроваво-золотой, и каблукивысокие! Гонконговские карты,мной виденные как-то раз в купе,ожившие, ее сопровождали,и все тянулось к Ней в немой мольбе!Но шла Она ко мне! И зазвучалитомительные скрипки, лепесткипионов темных падали в фонтанымедлительно. И черные очкиОна сняла, приблизившись. И странным,нездешним светом хищные зрачкисияли, и одежды ниспадали,и ноготки накрашенные сжали50мне… В общем, Лена, двадцать летмне было. И, проснувшись до подъема,я плакал от стыда. И мой соседДроздов храпел. И никакого бромане содержали, Лена, ни обед,ни завтрак и ни ужин. Вовсе нет.

IX

ЭКЛОГА

Мой друг, мой нежный друг, зарывшись с головоюв пунцовых лепестках гудит дремучий шмель.И дождь слепой пройдет над пышною ботвою,в террасу проскользнет сквозь шиферную щель,и капнет на стихи, на желтые страницыЭжена де Кюсти, на огурцы в цвету.И жесть раскалена, и кожа золотится,анисовка уже теряет кислоту.А раскладушки холст все сохраняет влажностьушедшего дождя и спину холодит.И пение цикад, и твой бюстгальтер пляжный,и сонных кур возня, и пенье аонид.Сюда, мой друг, сюда! Ты знаешь край, где вишняобъедена дроздом, где стрекот и покой,и киснет молоко, мой ангел, и облыжноблагословляет всех зеленокудрый зной.Зеленокудрый фавн, безмозглый, синеглазый,капустницы крыла и Хлои белизна.В сарае темном пыль, и ржавчина, и грязныйтвой плюшевый медведь, и лирная струнапоет себе, поет. Мой нежный друг, мой глупый,нам некуда идти. Уж огурцы в цвету.Гармошка на крыльце, твои сухие губы,веснушки на носу, улыбки на лету.Но, ангел мой, замри, закрой глаза. Клубникупоследнюю уже прими в ладонь свою,александрийский стих из стародавней книги,французскую печаль, летейскую струютягучую, как мед, прохладную, как щавель,хорошую, как ты, как огурцы в цвету.И говорок дриад, и купидон картавый,соседа-фавна внук в полуденном саду.Нам некуда идти. Мы знаем край, мы знаем,как лук порей красив, как шмель нетороплив,как зной смежил глаза и цацкается с нами,как заросла вода под сенью старых ив.И некуда идти. И незачем. Прекрасный,мой нежный друг, сюда! Взгляни – лягушка тутзеленая сидит под георгином красным.И пусть себе сидит. А нам пора на пруд.