22училища десантного, сосед,ее увел. Дружки побить пыталисьего, но сами огребли. Мопедеще у Коли был. Они каталисьна нем. Все бабы – бляди. Счастья нет.23Тринадцать лет уже, дружок, прошло,но все еще кадык сжимают сладкокартинки эти. Ах, как солнце жгло,как подоконник накалился гладкий,и как мы навалились тяжело,24всей ротой мы на окна налегли,когда между казарм на плац вступилаЭлеонора. Чуть не до землиоранжевая юбка доходила,лишь очертанья ног мы зреть могли.25Под импортною кофточкою грудьвысокая так колыхалась ладно,и бедра колыхались, и дохнутьне смели мы, в белье казенном жадноуставясь вниз. И продолжала путь26она свой триумфальный. И поляширокополой шляпы прикрывалиее лицо, но алых губ краяполуулыбкой вверх приподнималаона. И черных локонов струя27сияла, и огромные очкизеркальные сияли, и под мышкойракетка, но при этом каблукивысокие, и задницы излишекосанка искупала. Как легки28ее одежды были, ярки как,как сердце сжалось… Зря смеешься, Лена!Мне было двадцать лет. Я был дурак.Мне было плохо. Стоя на коленях,полночи как-то я и Марущак29отскабливали лезвиями поллинолеумный в коридоре длинном,ругаясь меж собою. Но пришел…забыл его фамилию… скотинатакая, сука… то ли Фрол… нет, Прол…30Проленко, что ли?.. Прапорщик, козел,забраковал работу, и по новоймы начали. Светло-зеленый пол, дневного света лампы и пунцовый,насупившийся Марущак. Пришел31потом Миронов, и, увидев нас,он наорал на Прола и отправилменя на АТС, Серегу в ЛАЗ.Стажерами мы были, и по правуприпахивали нас… А как-то раз32Миронов у дедов отнял вино,и, выстроив всю роту, в таз вонючийон вылил пять бутылок. «Ни однойсебе не взял, паскуда, потрох сучий!» —шептал Савельев за моей спиной.33Тринадцать лет прошло. Не знаю я,действительно ль она Элеоноройзвалась, не знаю, но, душа моя,талантлив был солдатик тот, которыйтак окрестил ее, слюну лия.34Она была приехавшей женоймайора Тюрина. Я представлял порочно,как отражает кафель голубой,налепленный рукой моей, барочныйЭлеонорин бюст и зад тугой…35Ах, Леночка, я помню кинозал,надышанный, пропахший нашим потом.Мы собирались, если не аврали не ЧП, всей частью по субботами воскресеньям. И сперва читал36нам лекцию полковник Пироговпро Чили и Китай, про укрепленьеготовности, про происки врагов,про XXV съезд, про отношеньянеуставные. Рядовой Дроздов37однажды был на сцену приглашен,и Пирогов с иронией игривойзачитывал письмо его. А онстоял потупясь. «Вот как некрасиво,как стыдно!» – Пирогов был возмущен38тем, что Дроздов про пьянку написали про спанье на боевом дежурстве.И зал был возмущен, негодовал:«Салага, а туда же!» Я не в курсе,Ленуля, все ли письма он читал39иль выборочно. Думаю, не все.А все-таки стихи о Персефоне,небось, читал, о пресвятой красеперстов и персей, с коими резоннобыл мной аллитерирован Персей.40И наконец, он уходил. И светгасили в зале, и экран светился.И помню я через тринадцать лет,как зал то умолкал, то веселилсягромоподобно, Лена. Помню бред41какой-то про танцовщицу, цветнойарабский, что ли, фильм. Она из бедныхбыла, но слишком хороша собой,и все тесней кольцо соблазнов вредныхсжималось. Но уже мелькнул герой,42которому избавить сужденоее от домогательств богатеев.В гостинице она пила винои танцевала с негодяем, млея.Уже он влек в альков бедняжку, но…43«На выход, рота связи!» – громкий крикраздался, и, ругаясь, пробиралисьмы к выходу, и лишь один старики двое черпаков сидеть остались.За это их заставили одних