1975

" Что ни делай — а жертве насилья "

Что ни делай — а жертве насилья никогда не забыть о беде, не расправить помятые крылья, не предаться беспечной судьбе. Что за дело умам любопытным? Но уже шепоток за плечом, словно связана чем-то постыдным истязуемая с палачом. Мир твердит, что страдание свято, но в молчанье проходит она и глядит на людей виновато, словно чем-нибудь заклеймена.

1975

ИЗ ВРЕМЕН ОККУПАЦИИ

Дойчкомендант — бюрократ и фашист вызвал к себе бургомистра-иуду: — Слушайте нас, господин бургомистр! Надо сказать православному люду: мы за религию! Чтоб не прослыть гуннами, варварами, чужаками, я предлагаю — давайте открыть церкви, закрытые большевиками! — …Город стоял на горе, на виду. Сорок церквей отводились под склады. В том роковом сорок первом году только в одной загорались лампады… — Я разрешаю губернский собор! Немцы слова не бросают на ветер! — Был бургомистр проходимец и вор, но не дурак, потому и ответил: — Герр комендант, поотвыкнул народ от православья. Советскую школу люди прошли. Нам бы малый приход — церковь Апостолов или Николу… — Храм застеклили, лампады зажгли, произнесли благодарное слово… Кончилась служба, и в город вошли с грохотом танки комкора Попова. Герр комендант с бургомистром вдвоем на перекладине рядом повисли… Город дымился, сожженный огнем, трубы тянулись в морозные выси. ……………………………………………………. Но с той поры, как печальный курьез или как память военной эпохи, в нем — два прибежища пенья и слез, где обитают надежды и вздохи.

1975

СТАРУХА

Тряпичница и попрыгунья, красотка тридцатых годов сидит, погружаясь в раздумья, в кругу отживающих вдов. Бывало, женой командарма на полузакрытых балах она танцевала так плавно, блистая во всех зеркалах. Четыре гранатовых ромба горело в петлице его… Нет-нет расхохочется, словно все длится ее торжество. Нет-нет да поблекшие патлы мизинцем поправит слегка… Да ей при дворе Клеопатры блистать бы в иные века! Но запах французской «Шанели», венчавшей ее красоту, слинял на казенной постели, растаял на зимнем ветру. Трещали такие морозы, и вьюга такая мела, что даже такие стрекозы себе обжигали крыла.

1975

" Был Дмитрий Самозванец не дурак, "

Был Дмитрий Самозванец не дурак, он знал, что черни любо самозванство, но что-то где-то рассчитал не так и черным пеплом вылетел в пространство. Как истый царь на белом жеребце он въехал в Боровицкие ворота… А то, что с ним произошло в конце, — все потому, что знать не знал народа. Не понял он, что из святых гробниц в дни гневной смуты и кровавой пьянки законных государей и цариц народ, глумясь, выбрасывал останки. Пойти под плети и на плаху лечь, поджечь свой двор и все начать сначала… Он был храбрец… Но чтоб чужая речь на древней Красной площади звучала?!

1975

" Ох, как ловко работает время, "

Ох, как ловко работает время, изменяя теченье веков. Не вчера ль темнокожее племя согревалось в лесах у костров? А сегодня стоят дипломаты и глазеют, вращая белки, на огни Грановитой палаты, на расписанные потолки, на сияющий жезл Иоанна и на прочий священный утиль… Самодержцы России, как странно видеть вам современную быль и, встречая детей Танганьики, понимать, что обширна земля, что сверкают их черные лики средь крестов и рубинов Кремля!

1975

" Пили теплую водку "

Пили теплую водку и с печалью в глазах мне сказал поговорку узкоглазый казах. Ни в лесу, ни в пустыне слов страшней не найти: — Сердце матери в сыне, сердце сына в степи! Как проклятье и клятва, как последняя суть — в них судьба космонавта, лорда Байрона путь, шрамы кровных разрывов, и триумф Кончака, и «Персидских мотивов» голубая тоска.

1975

" Разглядывая каждую строку, "

Разглядывая каждую строку, ученый-тюрок вывел без сомнений такую мысль, что «Слово о полку» пропел в пространство половецкий гений. Под шум берез, под ропот ковыля судьба племен так прихотливо вьется… Но вспомнишь вдруг: «О, Русская земля, ты за холмом…» — и сердце оборвется!