4

О, сердце, может, лучше не мечтать бы! Испания и Моцарт — «Фигаро»! Безумный день великолепной свадьбы, Огни горят, зажженные пестро. Мне арлекина острое перо Судьба, смеясь, сама в тот день вручила И наново раскинула Таро. Какая-то таинственная сила Меня тогда вела, любила и учила.

5

Ведь сам я создал негров и испанцев, Для вас разлил волшебство звездных сфер, Для ваших огненных и быстрых танцев Сияет роскошь гроздьевых шпалер. Моих… моих! напрасно кавалер Вам руку жмет, но вы глядите странно. Я узнаю по томности манер: Я — Фигаро, а вы… вы — донна Анна. Нет, дон Жуана нет, и не придет Сузанна!

6

Скорей, скорей! какой румяный холод! Как звонко купола в Кремле горят! Кто так любил, как я, и кто был молод, Тот может вспомнить и Охотный ряд. Какой-то русский, тепло-сонный яд Роднит меня с душою старовера. Вот коридор, лампадка… где-то спят… Целуют… вздох… угар клубится серо… За занавеской там… она — моя Венера.

7

Вы беглая… наутро вы бежали (Господь, Господь, Тебе ее не жаль?), Так жалостно лицо свое прижали К решетке итальянской, глядя вдаль. Одна слеза, как тяжкая печаль, Тяжелая, свинцово с век скатилась. Была ль заря на небе, не была ль, Не знала ты и не оборотилась… Душой и взором ты в Успенский храм стремилась.

8

И черный плат так плотно сжал те плечи, Так неподвижно взор свой возвела На Благовещенья святые свечи, Как будто двинуться ты не могла. И золотая, кованая мгла Тебя взяла, благая, в обрамленье. Твоих ресниц тяжелая игла Легла туда в умильном удивленьи. И трое скованы в мерцающем томленьи.

9

Еще обрызгана златистой пылью (О солнце зимнее, играй, играй!), Пришла ко мне, и сказка стала былью, И растворил врата мне русский рай. Благословен родимый, снежный край И розаны на чайнике пузатом! Дыши во сне и сладко умирай! Пусть млеет в теле милом каждый атом! И ты в тот русский рай была моим вожатым.

10

А помнишь час? мы оба замолчали. Твой взор смеялся, темен и широк: «Не надо, друг, не вспоминай печали!» Рукой меня толкнула нежно в бок. Над нами реял нежный голубок, Два сердца нес, сердца те — две лампадки. И свет из них так тепел и глубок, И дни под ними — медленны и сладки, — И понял я намек пленительной загадки.

11

В моем краю вы все-таки чужая, И все ж нельзя России быть родней, Я думаю, что, даже уезжая На родину, вы вспомните о ней. В страну грядущих непочатых дней Несете вы культуру, что от века Божественна, и слаще, и вольней Я вижу будущего человека.

12

О донна Анна, о моя Венера, Запечатлею ли твой странный лик? Какой закон ему, какая мера? Он пламенен, таинствен и велик. Изобразить ли лебединый клик? Стою перед тобой, сложивши руки, Как руки нищих набожных калик. Я — не певец, — твои я слышу звуки. В них все: и ад, и рай, и снег, и страсть, и муки.

1916

IV. Кукольная эстрада*

Пролог к сказке Андерсена «Пастушка и трубочист»*

Вот, молодые господа, Сегодня я пришел сюда, Чтоб показать и рассказать И всячески собой занять. Я стар, конечно, вам не пара, Но все-таки доверьтесь мне: Ведь часто то, что слишком старо, Играет с детством наравне. Что близко, то позабываю, Что далеко, то вспоминаю, И каждый день, и каждый час Приводит новый мне рассказ. Я помню детское окошко И ласку материнских рук, Клубком играющую кошку И нянькин расписной сундук. Как спать тепло, светло и сладко, Когда в углу горит лампадка И звонко так издалека Несется пенье петуха. И все яснее с каждым годом Я вспоминаю старый дом, И в доме комнату с комодом, И спинки стульев под окном. На подзеркальнике пастушка, Голубоглазая вострушка. И рядом, глянцевит и чист, Стоит влюбленный трубочист. Им строго (рожа-то не наша) Китайский кланялся папаша. Со шкапа же глядела гордо Урода сморщенная морда. Верьте, куклы могут жить, Двигаться и говорить, Могут плакать и смеяться, Но на все есть свой же час, И живут они без нас, А при нас всего боятся. Как полягут все в постель, Таракан покинет щель. Заскребутся тихо мыши, — Вдруг зардеет краска щек, Разовьется волосок, — Куклы вздрогнут… тише, тише! От игрушек шкапик «крак», Деревянный мягче фрак, Из фарфора легче юбки, Все коровы враз мычат, Егеря в рога трубят, К потолку порхнут голубки… Смехи, писки, треск бичей, Ярче елочных свечей Генералов эполеты — Гусар, саблей не греми: За рояль бежит Мими, Вертят спицами кареты… Теперь смотрите лучше, дети, Как плутоваты куклы эти! При нас как мертвые сидят, Не ходят и не говорят, Но мы назло, поверьте, им Всех хитрецов перехитрим, Перехитрим да и накажем, Все шалости их вам покажем. Давно уж солнце закатилось, Сквозь шторы светится луна, Вот няня на ночь помолилась, Спокойного желает сна, Погасла лампа уж у папы, Ушла и горничная спать, Скребутся тоненькие лапы Мышат о нянькину кровать. Трещит в столовой половица, И мне, и вам, друзья, не спится. Чу, музыка! иль это сон? Какой-то он? Какой-то он? вернутьсявернуться