Февраль 1925

«Веселенькую! Ну, привольно!..»*

«Веселенькую! Ну, привольно!» В клетке запел слепой скворец. Ты помнишь? — Нет, совсем не больно! — И в ванну падает отец. Но в высоту ли, в глубину ли Забагровел седой прыгун, Когда пеленки затянули Глухую муть глазных лагун? Вспорхну я выдуманным пухом, Пускай гниет смешной старик. По озеру, под легким духом Плывут подтяжки и парик… И бросилась к щекам щетина — Небритого гниенья сад, — На зелень зазывает тина, Но не поднять ноги назад. Одна уступка разделенью… Держите крепче! Я пропал!.. Но эти дни меж днем и тенью! Бессчетный счет московских шпал!..

30 мая 1925

«Воздушную и водяную гладь…»*

Воздушную и водяную гладь Не одинаковым разбить полетам, — Зачем крылатым тяжести желать? Зачем ползучим делаться пилотом? О девочка, не думая, резвясь, Себя бездушной массе ты вручила. Где соответствие? Какая связь, Когда в одном легчайшем легким сила? И брызги к небу, слезы и укор, — Они, поверь, из сердца, не из моря, Но их ведь ждал твой удивленный взор, Когда летел, певучим брызгам вторя. Из пара влага — плодовитый дождь. Приблизятся назначенные сроки, И ты увидишь из нездешних рощ, Что не прошли жестокие уроки.

Декабрь 1925

Олень Изольды*

Олень комельский, сотник благочестный, Улусам лень казать ледяный рог, Но свет зеленоватый зорь полночных В своих зрачках ты и теперь сберег. Слова «любовь и честь» — они смертельны! Живое сердце кровью истекло… А лесовые круглые просторы, А зимнее, домашнее тепло! Взмолился о малиновой рубашке, А зори рвут малиновый мороз… Умели пасть подрубленные братья, И ты такой же родился и рос. А синий соболь, огненная птица У печени и вьется и зовет: «Смотри, смотри, Тристан зеленоглазый, Какое зелье фрау Изольда пьет!» О, этот голос! девочка с испугу Запела в недостроенном дому. Поет, пророчит, ворожит и плачет, И голос не понятен никому. Придут жильцы, она забудет страхи. Как именинница, пойдет прилечь, Сердца же помнят, что в часы ночные Они стучали в горячий меч.

Февраль 1926

Переселенцы*

Чужое солнце за чужим болотом Неистово садится на насест, А завтра вновь самодержавно встанет, Не наказуя, не благоволя. Как старомодно ваше платье, Молли! Как опустился ваш веселый Дик, Что так забавно говорил о боксе, Пока вы ехали на пакетботе! Скорей в барак! дыханье малярии С сиреневыми сумерками входит В законопаченные плохо щели, Коптит экономическая лампа, И бабушкина библия раскрыта… Как ваши руки, Молли, погрубели, Как выветрилась ваша красота! А ждете вы четвертого ребенка… Те трое — рахитичны, малокровны, Обречены костями осушать К житью неприспособленную местность. О Боже, Боже, Боже, Боже, Боже! Зачем нам просыпаться, если завтра Увидим те же кочки и дорогу, Где палка с надписью «Проспект побед», Лавчонку и кабак на перекрестке Да отгороженную лужу «Капитолий»? А дети вырастут, как свинопасы: Разучатся читать, писать, молиться, Скупую землю станут ковырять Да приговаривать, что время — деньги, Бессмысленно толпиться в Пантеоне, Тесовый мрамор жвачкой заплевав, Выдумывать машинки для сапог, Плодить детей и тупо умирать, Почти не сознавая скучной славы Обманчивого слова «пионеры»!.. Проспите лучше, Молли, до полудня. Быть может, вам приснится берег Темзы И хмелем увитой родимый дом…

Апрель 1926

«Блеснула лаком ложка…»*

Блеснула лаком ложка, — И лакомка-лучок Сквозь мерзлое окошко Совсем, совсем немножко Отведал алых щек. Неметена избенка, Не вытоплена печь. Звенит легко и звонко, Умильнее ребенка, Неслышимая речь. Кто в небе мост поставил, Взрастил кругом леса? Кто, обращенный Павел, Наставил и прославил Простые чудеса? Намеков мне не надо. О, голос, не пророчь! Повеяла прохлада, Пастух загонит стадо, Когда настанет ночь. Хрустальная лачуга. Благословенный дом. Ни скорби, ни испуга, — Я вижу рядом друга За тесаным столом. вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться