Июль 1924

Идущие*

В сумерках идут двое. По разделяющимся длинным ногам видно, что они — мужчины. Деревья цветут, небо зеленеет, квакают лягушки. Идут они вдоль канала. Они почти одинакового роста, может быть — одного возраста. Они говорят о деревьях и небе, о Германии и Италии, о плаваньи на «Левиафане», о своих работах и планах, о проехавшей лодке, о вчерашнем завтраке. Иногда в груди одного оказываются два сердца, потом оба перелетают в другую грудь, как мексиканские птички. Если их руки встретятся, кажется, что из пальца в палец переливается тепло и кровь. Состав этой крови — однороден. Они могут бегать, грести и сидеть за одним столом, занимаясь каждый своим делом. Иногда улыбнутся друг другу — И это — будто поцелуй. Когда щека одного коснется щеки другого, кажется — небо позолотело. Они могут и спать на одной кровати… разве они — не мужчины? Они могут обменяться платьем, и это не будет маскарадом. Если мир вспорется войною, наступит новый 1814 год, они рядом поскачут на лошадях, в одинаковых мундирах, и умрут вместе. Огромная звезда повисла. Из сторожки выходит сторож: запирает двери на ключ, ключ кладет в карман. Посмотрел вслед паре, и может насвистывать, что ему угодно.

20 октября 1924

«Отяжелев, слова корой покрылись…»*

Отяжелев, слова корой покрылись. Скорей косматый разбивай кокос! Пока слизняк из домика не вылез, Высокий тополь к небу не пророс. По шахте катится, крутясь, граната. Курган Малахов, взрывы и восторг. Девятый месяц семенем богата, Прорыв кровавый крика не исторг. Терпение!.. О-о-о-а́, мой милый! Как розово засвиристел апрель!.. Летучею, зеленою могилой Младенчески качнется колыбель.

Октябрь 1924

«Я чувствую: четыре…»*

Я чувствую: четыре Ноги, и все идут. Острей, прямей и шире Глаза мои глядят. Двойное сердце бьется (Мое или твое?), Берется и дается Обоими сполна. Коричневым наливом Темнеет твой зрачок, А мой каким-то дивом Сереет, как река. Тесней, тесней с любимым! Душа, и плоть, и дух, — И встанешь херувимом, Чудовищем небес.

7 ноября 1924

«Не губернаторша сидела с офицером…»*

Не губернаторша сидела с офицером, Не государыня внимала ординарцу, На золоченом, закрученном стуле Сидела Богородица и шила. А перед ней стоял Михал-Архангел. О шпору шпора золотом звенела, У палисада конь стучал копытом, А на пригорке полотно белилось. Архангелу Владычица сказала: «Уж, право, я, Михайлушка, не знаю, Что и подумать. Неудобно слуху. Ненареченной быть страна не может. Одними литерами не спастися. Прожить нельзя без веры и надежды И без царя, ниспосланного Богом. Я женщина. Жалею и злодея. Но этих за людей я не считаю. Ведь сами от себя они отверглись И от души бессмертной отказались. Тебе предам их. Действуй справедливо». Умолкла, от шитья не отрываясь. Но слезы не блеснули на ресницах, И сумрачен стоял Михал-Архангел, А на броне пожаром солнце рдело. «Ну, с Богом!» — Богородица сказала, Потом в окошко тихо посмотрела И молвила: «Пройдет еще неделя, И станет полотно белее снега».

Ноябрь 1924

«О чем кричат и знают петухи…»*

О чем кричат и знают петухи Из курной тьмы? Что знаменуют темные стихи, Что знаем мы? За горизонтом двинулась заря, Душа слепая ждет поводыря. Медиумически синей, Сибирь! Утробный звон… Спалили небо перец и инбирь, Белесый сон… Морозное питье, мой капитан! Невнятный дар устам судьбою дан. На сердце положи, закрой глаза. Баю́, баю́! И радужно расправит стрекоза Любовь мою. Не ломкий лед, а звонкое вино Летучим пало золотом на дно.

Декабрь 1924

Смотр*

«Победа» мечет небо в медь. Разбег весны, раскат знамен, Знакомой роскоши закон: Ходить, любить, смотреть, неметь, Как зажигательным стеклом Стекляня каски блеск, мой взгляд Следит, как в ней войска горят И розовеет дальний дом. Труба, мосты, гремучий лед… Не Пруссии ли то поля? И вдруг, дыханье веселя, — Сухой Флоренции пролет. Пока идут… О, катер Мурр, Johannisberger Kabinett! Лак пролит на скользящий свет, — И желтым хлынул с лип H-dur. Мне гейзером опять хотеть… Вдруг капнула смолой слеза, Что я смотрел в твои глаза, А не в магическую медь. вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться