«Говоришь ты мне улыбаясь…»

Говоришь ты мне улыбаясь: «То вино краснеет, а не мои щеки, То вино в моих зрачках играет; Ты не слушай моей пьяной речи». — Розы, розы на твоих ланитах, Искры золота в очах твоих блистают, И любовь тебе подсказывает ласки. Слушать, слушать бы тебя мне вечно.

«Возвращался я домой поздней ночью…»

Возвращался я домой поздней ночью, Когда звезды при заре уж бледнели И огородники въезжали в город. Был я полон ласками твоими И впивал я воздух всею грудью, И сказали встречные матросы: «Ишь как угостился, приятель!» — Так меня от счастия шатало.

«Что ж делать, что ты уезжаешь…»

Что ж делать, что ты уезжаешь И не могу я ехать за тобой следом? Я буду писать тебе письма И ждать от тебя ответов, Буду каждый день ходить в гавань И смотреть, как корабли приходят, И спрашивать о тех городах, где ты будешь, И буду казаться веселым и ясным, Как нужно быть мудрецу и поэту. Накоплю я много поцелуев, Нежных ласк и изысканных наслаждений К твоему приезду, моя радость, И какое будет счастье и веселье, Когда я тебя на палубе завижу И ты мне махнешь чем-нибудь белым. Как мы опять в мой дом поедем Среди садов тенистого предместья, Будем опять кататься по морю, Пить терпкое вино в глиняных кувшинах, Слушать флейты и бубны И смотреть на яркие звезды. Как светел весны приход После долгой зимы, После разлуки — свиданье.

«Ко мне сошел…»

Ко мне сошел блаженный покой. Приветствовать ли мне тебя, сын сна, или страшиться? И рассказам о кровавых битвах там, далеко, где груды мертвых тел и стаи воронов под ярким солнцем, внимаю я равнодушно. И повести о золотом осле, столь дорогой мне, смеху Вафилла кудрявого, Смердиса пенью, лирам и флейтам внимаю я равнодушно. На коней белогривых с серебряной сбруей, дорогие вазы, золотых рыбок, затканные жемчугом ткани смотрю я равнодушно. И о бедственном дне, когда придется сказать «прости» милой жизни, вечерним зорям, прогулкам веселым, Каноггу трижды блаженному, я думаю равнодушно. Не прислушиваюсь я больше к твоим шагам, не слежу зорким ревнивым глазом через портик и сад за твоею в кустах одеждой и даже, и даже твой светлый взор серых под густыми бровями глаз встречаю я равнодушно.

<1904–1905>

«Нежной гирляндою надпись гласит у карниза…»*

Нежной гирляндою надпись гласит у карниза: «Здесь кабачок мудреца и поэта Гафиза». Мы стояли, Молча ждали Пред плющом обвитой дверью. Мы ведь знали: Двери звали К тайномудрому безделью. Тем бездельем Мы с весельем Шум толпы с себя свергаем. С новым зельем Новосельем Каждый раз зарю встречаем. Яркость смеха Тут помеха, Здесь улыбки лишь пристойны. Нам утеха — Привкус меха И движенья кравчих стройны. В нежных пудрах Златокудрых Созерцаем мы с любовью, В круге мудрых Любомудрых Чаши вин не пахнут кровью. Мы — как пчелы, Вьемся в долы, Сладость роз там собираем. Горы — голы, Ульи — полы, Мы туда свой мед слагаем. Мы ведь знали: Двери звали К тайномудрому безделью, И стояли, Молча ждали Пред плющом обвитой дверью. Нежной гирляндою надпись гласит у карниза: «Здесь кабачок мудреца и поэта Гафиза».

<1906>

«Если б ты был небесный ангел…»*

Если б ты был небесный ангел, Вместо смокинга носил бы ты стихарь И орарь из парчи золотистой Крестообразно опоясывал бы грудь. Если б ты был небесный ангел, Держал бы в руках цветок или кадилу И за нежными плечами Были б два крыла белоснежных. Если б ты был небесный ангел, Не пил бы ты vino Chianti[103], Не говорил бы ты по-английски, Не жил бы в вилле около Сан-Миньято. Но твои бледные, впалые щеки, Твои светлые, волнующие взоры, Мягкие кудри, нежные губы Были бы те же, Даже если бы был ты небесный ангел. вернутьсявернутьсявернуться

103

Вино Кьянти (ит.). — Ред.