4. Эдит

Весь город поутру твердит: — Вчера убита Джойс Эдит. — А кто она, и где жила, И с кем тот вечер провела? Чужая смерть невнятна нам — Поахали — и по делам: Кто на завод, кто в магазин, В контору, в банк — и ни один Из них не думал, что когда — Нибудь исчезнет навсегда. Звенят трамваи, слаб ледок, А девушка глядит в листок: Все те же десять черных строк, А уж заныл от боли бок, Расширенно стоят глаза, И не бежит на них слеза, И рот запекшийся твердит: — Моя Эдит, моя Эдит. Куда девался милых смех, Улыбки и соболий мех, Сережки длинные в ушах И воробьиная душа? Кто будет в опере бывать, Блэк-беттом с Вилли танцевать? Где ты упала, где лежишь, Не обновивши модных лыж? Тебя в саду я не найду… Вдруг вскрикнула и на ходу С трамвая бросилась в мотор… Все так же дик недвижный взор. Скорей, скорей, скорей, скорей В простор сугробистых полей! Прокрикнут адрес кое-как… Шофер, как видно, не дурак, Пускает запрещенный ход, Застопорил лишь у ворот. — Не надо сдачи! — Вот звонок… Рукою жмет себе висок… — Где Вилли? — Старшая сестра Шепнула: — Он еще вчера Был арестован. — Мицци, ах, Не устояла на ногах.

5. Суд

Дамы, дамы, молодые люди, Что вы не гуляете по липкам, Что не забавляетесь в Давосе, Веселя снега своим румянцем? Отчего, как загнанное стадо, Вы толпитесь в этом душном зале, Прокурора слушая с волненьем, Словно он объявит приз за хоккей? Замелькали дамские платочки, Котелки сползают на затылок: Видно, и убитую жалеют, Жалко и убийцы молодого. Он сидит, закрыв лицо руками; Лишь порою вздрагивают уши Да пробор меж лаковых волосьев Проведен не очень что-то ровно. Он взглянуть боится на скамейку, Где сидят его родные сестры, Отвечает он судье, не глядя, И срывается любимый голос. А взглянул бы Вилли на скамейку, Увидал бы Мицци он и Марту, Рядом пожилого господина С черной бородою, в волчьей шапке.. Мицци крепко за руку он держит. Та к нему лисичкою прижалась. — Не волнуйтесь, барышня, о брате: Как бы судьи тут ни рассудили, Бог по-своему всегда рассудит. Вижу ясно всю его дорогу, — Труден путь, но велика награда. Отнимаются четыре чувства: Осязанье, зренье, слух — возьмутся, Обонянье испарится в воздух, Распадутся связки и суставы, Станет человек плачевней трупа. И тогда-то в тишине утробной Пятая сестра к нему подходит, Даст вкусить от золотого хлеба, Золотым вином его напоит: Золотая кровь вольется в жилы, Золотые мысли — словно пчелы, Чувства все вернутся хороводом В обновленное свое жилище. Выйдет человек, как из гробницы Вышел прежде друг Господень Лазарь. Все писцы внезапно встрепенулись, Перья приготовили, бумагу; Из дверей свидетелей выводят, Четверых подводят под присягу. Первым нищий тут слепорожденный Палкою настукивал дорогу, А за ним домашняя хозяйка — Не то бандерша, не то сиделка. Вышел тут же и посадский шкетик, Дико рот накрашен, ручки в брючки, А четвертым — долговязый сыщик И при нем ищейка на цепочке. Встали все и приняли присягу. — Отчего их четверо, учитель? Что учил ты про четыре чувства, Что учил про полноту квадрата, Неужели в этом страшном месте Понимать я начинаю числа? Вилли, слушай! Вилли, брат любимый, Опускайся ниже до предела! Насладись до дна своим позором, Чтоб и я могла с тобою вместе Золотым ручьем протечь из снега! Я люблю тебя, как не полюбит Ни жена, ни мать, ни брат, ни ангел! — Стали белыми глаза у Вилли, И на Мицци он взглянул с улыбкой, А сосед ее тихонько гладит, Успокаивает и ласкает; А в кармане у него конвертик Шелестит с американской маркой: «Часовых дел мастеру в Берлине, Вильмерсдорф, Эммануилу Прошке».

6. Первый свидетель / Слепорожденный

Слепым родился я на свет И так живу уж сорок лет, Лишь понаслышке, смутно зная, Что есть и зорька золотая, Барашки белые в реке, Румянец свежий на щеке. И как бы ни твердили внятно, А пестрота мне непонятна Природы: для меня она В глубокий мрак погружена. Я рос и вырос сиротою И по домам хожу с сумою. Кто даст — Господь того спаси, А нет — пустой суму неси. Конечно, есть между слепыми — Живут ремеслами какими, Меня же смолоду влекло На ветер, дождик, снег, тепло! Что близких нет, так мне не жалко, Верней родни слепому — палка: Она и брат, она и друг, Пока не выпадет из рук. Вот так-то, палкою водимый, Я брел равниною родимой… Вдруг палкой ткнул — нельзя идти, Лежит преграда на пути. Остановился. Шум далеко, Собака лает одиноко. Провел рукою — предо мной Лежит мужчина молодой… Потрогал — он не шевелится, А сердце бьется, ровно птица. — Послушай, встань! Напился, брат? Пора домой идти назад. Замерзнешь на снегу… — Очнулся, Вскочил и сам ко мне нагнулся, — Кто здесь? Ты видел? Боже мой, Собака гонится за мной! — Я слеп и ничего не вижу, А и видал бы — не обижу. — Тебе не страшно? — Нет, чего? — Я, может быть… убил кого! — Все может быть. Не нам, убогим, Пристало быть к другому строгим. Я — просто бедный человек. — Умолк. Рука сгребает снег, А снег ледок осевший кроет, Да столб от телеграфа воет, Да поезд по мосту стучит, Да ночь снеговая молчит… — Ощупай мне лицо рукою! Скажи, кто здесь перед тобою? Глубоко врезалась печать? Черты уж начали кричать? — Ты — молодой и добрый малый, В нужде и горе не бывалый. Есть у тебя друзья и дом, Ты с лаской нежною знаком. В труде рука не загрубела, Еще приятно, гладко тело… Ты говоришь, что ты убил, — Но грех до кожи не доплыл: Она по-прежнему чиста, Она по-прежнему свята, По-прежнему ее коснуться — Для жизни и любви проснуться. — Он весь дрожит и руку жмет, На снег умятый слезы льет. — Есть люди, для которых Вилли Его грехи не изменили! Он денег дал, простился, встал… С тех пор его я не встречал.