Июнь 1922

Колодец*

В степи ковылиной Забыты истоки, Томится малиной Напрасно закат. В бесплодных покосах Забродит ребенок, Ореховый посох Прострет, златоокий, — Ручьится уж тонок Живительный клад. Клокочет глубоко И пенье, и плески, — В живом перелеске Апрельский раскат. И чудесней Божьих молний, Сухую грудь мнимых неродиц Подземным молоком полнит Любви артезианский колодец.

Май 1922

«Шелестом желтого шелка…»*

Шелестом желтого шелка, Венерина аниса (медь — ей металл) волною, искрой розоватой, радужным колесом, двойника поступью, арф бурными струнами, ласковым, словно телефонной вуалью пониженным, голосом, синей в спине льдиной («пить! пить!» пилит) твоими глазами, янтарным на солнце пропеллером и розой (не забуду!) розой! реет, мечется, шепчет, пророчит, неуловимая, слепая… Сплю, ем, хожу, целую… ни времени, ни дня, ни часа (разве ты — зубной врач?) неизвестно. Муза, муза! Золотое перо (не фазанье, видишь, не фазанье) обронено. Раздробленное — один лишь Бог цел! Безумное — отъемлет ум Дух! Непонятное — летучий Сфинкс — взор! Целительное — зеркальных сфер звук! Муза! Муза! — Я — не муза, я — орешина, Посошок я вещий, отрочий. Я и днем, и легкой полночью К золотой ладье привешена. Медоносной вьюсь я мушкою, Пеленой стелюсь я снежною. И не кличь летунью нежную Ни женой ты, ни подружкою. Обернись — и я соседкою. Любишь? сердце сладко плавится, И плывет, ликует, славится, Распростясь с постылой клеткою.

Май 1922

«Поля, полольщица, поли!..»*

Поля, полольщица, поли! Дева, полотнища полощи! Изида, Озириса ищи! Пламень, плевелы пепели! Ты, мельница, стучи, стучи, — Перемели в муку мечи! Жница ли, подземная ль царица В лунном Ниле собирает рожь? У плотин пора остановиться, — Руку затонувшую найдешь, А плечо в другом поймаешь месте, Уши в третьем… Спину и бедро… Но всего трудней найти невесте Залежей живительных ядро. Изида, Озириса ищи! Дева, полотнища полощи! Куски раздробленные вместе слагает (Адонис, Адонис загробных высот!) Душа-ворожея божественно знает, Что медом наполнен оплаканный сот. И бродит, и водит серебряным бреднем… Все яви во сне мои, сны наяву! Но сердце, Психея, найдешь ты последним, И в грудь мою вложишь, и я оживу. Пламень, плевелы пепели! Поля, полольщица, поли! В раздробленьи умирает, Целым тело оживает… Как Изида, ночью бродим, По частям его находим, Опаляем, омываем, Сердце новое влагаем. Ты, мельница, стучи, стучи, — Перемели в муку мечи! В теле умрет — живет! Что не живет — живет! Радугой сфер живет! Зеркалом солнц живет! Богом святым живет! Плотью иной живет Целостной жизни плод!

1922

II. Песни о душе*

«По черной радуге мушиного крыла…»*

По черной радуге мушиного крыла Бессмертье щедрое душа моя открыла. Напрасно кружится немолчная пчела, — От праздничных молитв меня не отучила. Медлительно плыву от плавней влажных снов. Родные пастбища впервые вижу снова, И прежний ветерок пленителен и нов. Сквозь сумрачный узор сине яснит основа. В слезах расплавился злаченый небосклон, Выздоровления не вычерпано лоно. Средь небывалых рощ сияет Геликон И нежной розой зорь аврорится икона!

1922

«Вот барышня под белою березой…»*

Вот барышня под белою березой, Не барышня, а панна золотая, — Бирюзовато тянет шелковинку. Но задремала, крестики считая, С колен скользнула на траву ширинка, Заголубела недошитой розой. Заносчиво, как молодой гусарик, Что кунтушом в мазурке размахался, Нагой Амур широкими крылами В ленивом меде неба распластался, Остановись, душа моя, над нами, — И по ресницам спящую ударил. Как встрепенулась, как захлопотала! Шелка, шитье, ширинку — все хватает, А в золотом зрачке зарделась слава, И пятки розоватые мелькают. И вдруг на полотне — пожар и травы, Корабль и конница, залив и залы, Я думал: «Вышьешь о своем коханном!» Она в ответ: «Во всем — его дыханье! От ласки милого я пробудилась И принялась за Божье вышиванье, Но и во сне о нем же сердце билось — О мальчике минутном и желанном». вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться