ГРОЗДЬ{*}

I. ГРОЗДЬ

13. «Кто выйдет поутру? Кто спелый плод подметит…»{*}

Кто выйдет поутру? Кто спелый плод подметит!           Как тесно яблоки висят! Как бы сквозь них, блаженно солнце светит,           стекая в сад. И сонный, сладостный в аллеях лепет слышен:           то словно каплет на песок тяжелых груш, пурпурных поздних вишен           пахучий сок. На выгнутых стволах цветные тени тают;           на листьях солнечный отлив… Деревья спят, и осы не слетают           с лиловых слив. Кто выйдет ввечеру? Кто плод поднимет спелый?           Кто вертограда господин? В тени аллей, один, лилейно-белый,           живет павлин. <4 июня 1922>

14. «Придавлен душною дремотой…»

Придавлен душною дремотой, я задыхался в черном сне. Как птица, вздрагивало что-то непостижимое во мне. И возжелал я в буйном блеске свободно взмыть, — и в сердце был тяжелый шорох, угол резкий каких-то исполинских крыл. И жизнь мучительно и чудно вся напряглась и не могла освободить их трепет трудный — крутые распахнуть крыла. Как будто каменная сила, — неизмеримая ладонь — с холодным хрустом придавила их тяжкий шелковый огонь. Ах, если б звучно их раскинуть, исконный камень превозмочь, громаду черную содвинуть, прорвать глухонемую ночь, — с каким бы громом я воспрянул, огромен, светел и могуч! Какой бы гром в ответ мне грянул из глубины багряных туч!

15. «Есть в одиночестве свобода…»{*}

Есть в одиночестве свобода, и сладость — в вымыслах благих. Звезду, снежинку, каплю меду я заключаю в стих. И еженочно умирая, я рад воскреснуть в должный час, и новый день — росинка рая, а прошлый день — алмаз. 25 октября 1921; Кембридж

16. «Из блеска в тень и в блеск из тени…»

Из блеска в тень и в блеск из тени с лазурных скал ручьи текли, в бреду извилистых растений овраги вешние цвели. И в утро мира это было: дикарь еще полунемой, с душой прозревшей, но бескрылой, — косматый, легкий и прямой, — заметил, взмахивая луком, при взлете горного орла, с каким густым и сладким звуком освобождается стрела. Забыв и шелесты оленьи, и тигра бархат огневой, — он шел, в блаженном удивленьи играя звучной тетивой. Ее притягивал он резко и с восклицаньем отпускал. Из тени в блеск и в тень из блеска ручьи текли с лазурных скал. Янтарной жилы звон упругий напоминал его душе призывный смех чужой подруги в чужом далеком шалаше. И это было в утро мира, и угасая, и горя, казалось, призрачная лира звенит в руках у дикаря.

17. «Я на море гляжу из мраморного храма…»

Я на море гляжу из мраморного храма: в просветах меж колон, так сочно, так упрямо, бьет в очи этот блеск, до боли голубой. Там — благовония, там — звоны, там — прибой, а тут на вышине — одна молитва линий стремительно простых; там словно шелк павлиний, тут целомудренность бессмертной белизны. О муза, будь строга! Из храма, с вышины, — гляжу на вырезы лазури беспокойной, — и вот, восходит стих, мой стих нагой и стройный, и наполняется прохладой и огнем, и возвышается, как мраморный, и в нем сквозят моей души тревоги и отрады, как жаркая лазурь в просветах колоннады.

18. «Туман ночного сна, налет истомы пыльной…»

Туман ночного сна, налет истомы пыльной         смываю мягко-золотой, тяжелой губкою, набухшей пеной мыльной,         благоуханной и густой. Голубоватая, в купальне млечной-белой,         вода струит чуть зримый пар, и благодарное я погружаю тело         в ее глухой и нежный жар. А после, насладясь той лаской шелковистой,         люблю я влагой ледяной лопатки окатить… Мгновенье — и пушистой         я обвиваюсь простыней. Чуть кожа высохла — прохлада легкой ткани         спадает на плечи, шурша… Для песен, для борьбы, для сказочных исканий         готовы тело и душа. Так мелочь каждую — мы, дети и поэты, —         умеем в чудо превратить, в обычном райские угадывать приметы,         и что ни тронем — расцветить… вернутьсявернутьсявернуться