1930: выхваченные кадры

Перевод Вс. Багно

Куда и зачем меня влекло? Я ничего не искал, я никого не искал, я искал все и для всех: буйную растительность голубых куполов и белых колоколен, стены цвета запекшейся крови; пиршество форм, окаменевшую пляску под облаками, набегающими, рассеивающимися и своей изменчивостью обещающими все новые очертания; охряные камни, меченные взбешенным светилом, камни, освежаемые лунной влагой; парки и площади, населенные поющими тополями и молчаливыми вязами, ребячливых воробьев и пересмешников; сгрудившихся стариков, шушукающий сухостой, и других, усаженных на скамейки, иссохших, как мумии, дрожащих под лучами раскаленного добела диска, безжалостного солнца плоскогорья; улицы без конца и начала, исхоженные, как зачитанная книга или заласканное тело; внутренние дворики с жимолостью и геранью, свисающей с балюстрады, развешанную одежду, никчемное пугало, болтающееся на ветру под аккомпанемент похабных междометий сернистоглазого попугая, прорезываемых внезапно искрометной трелью кенаря; лазурные кабаки и лиловые винные погреба, запах опилок на кирпичном полу, ослепительную стойку, сомнительный алтарь, на котором прикорнули в разноцветных бутылках коварно-могущественные гении; ярмарочный балаган, чревовещателя и его нахальных марионеток, малокровную танцовщицу, окорокообразную гитарку и сиплого щеголя; ярмарку и палатки с фритангой{6}, где, в жару и в чаду, корицеокие жрицы справляют браки снеди и совершают метаморфозы запахов и вкусов, разделывают мясо, распыляют соль и простодушный сыр над нопалем{7}, режут навевающий сон салат-латук, мелют солнечный маис, кадят играющими на солнце пучками перца; фрукты и сласти, румяные горы мандаринов и техокот, золотистые бананы, кровоточащую смокву, охряные холмы грецких и земляных орехов, сахарную лаву, башни восторга, сквозные пирамиды туалетной бумаги, кокосовую халву, скромную орографию земных соблазнов, плац фужеров, бледные хикамы в землистых туниках, бодрящие лимоны; прохладу искристых улыбок женщин, купающихся в студеной реке; бумажные гирлянды и трехцветные флажки, многоцветье магазинов игрушек, эстампы с видами Гвадалупе и с изображением святых, мучеников, героев, чемпионов и кинозвезд; гигантскую афишу ближайшей премьеры и неотразимую улыбку — застывшая бухта — актрисы, обнаженной и круглой, как луна, скользящей по крыше и скатывающейся в простыни по похотливым взглядам; табуны подростков, стада отроковиц, голубок и воронов, племена развлечений, кораблекрушения одиночеств, стариков и старух, обламывающиеся ветви дерева века; мелодийки скрипящих каруселей, мелодийки, прокручивающиеся в памяти, как незаконченный стих, ищущий свою рифму; а перебегая улицу, без причины, как удар волны или порыв ветра в поле маиса, как луч, взрезавший тучу: внезапная радость, обжигающее счастье — жить, надломить гранат этого часа и насладиться каждым его зернышком; сумерки — это суденышко, теряющееся вдали и все никак не скрывающееся за горизонтом; луч, бросающий якорь на церковном портике, и медленный прибой усмиренного часа, полирующего каждый камень, каждую грань, каждую мысль, добиваясь полной растворенности всего и во всем; старый незаживающий шрам, капля, которая все буравит, рубец, который в памяти оставляет время, безликое время — предчувствие головокружения и падения, время, которое ушло и не думало уходить, которое здесь неотлучно, пара глаз, глядящих откуда-то из глубины, — примета появления на свет; стремительный обвал ночи, которая стирает лица и фасады, черные чернила, из которых выплывают клыки и когти, щупальца и дротики, присоски и ланцеты, четки какофоний; ночь, обжитую шепотом, и где-то рядом женские голоса — листва, носимая ветром; слепящий свет фар в стену напротив, режущий свет, позорящий свет, оплеванная реликвия; жутковатое лицо крестящейся и быстро закрывающей окно старухи, скорбный, как незаживающая рана, вой собаки на пустыре; пары на скамейках в парках или в подворотнях, переплетенные четыре руки, накаленные добела деревья, раскинувшиеся над теми, кто ночью спит; пары, леса трепещущих колонн, обволокнувшихся дыханием зверя, тысячеокого и тысячерукого, но лишь с одним желанием, накрепко застрявшим в мозгу; неподвижные пары с закрытыми глазами, снова и снова падающие в самих себя; перехватывая дыхание и не давая писать, из памяти всплывает подросток и снова блуждает, всеодинокий в своем единомножестве, по улицам и площадям, исчезающим, стоит лишь их произнести, и растворяется снова в поисках всего и для всех, ничего и ни для кого.

Произнести — создать

Роману Якобсону{8}

Перевод Вс. Багно

I Между тем, что вижу и говорю, между тем, что вижу и таю, между тем, что таю и о чем грежу, между тем, о чем грежу и что забываю,— поэзия. Она колеблется меж «да» и «нет»: произносит то, что утаиваю, утаивает то, что произношу, грезит о том, что забываю. Она не произносится, а создается. Создается тем, что произносится. Поэзия в словах, в звучанье слов — сама реальность. Но стоит лишь произнести: «Сама реальность», как она истает. Став еще реальней? II Осязаема мысль, слово не осязаемо: поэзия снует меж тем, что есть и чего нет. Прядет из отражений пряжу и распускает. Поэзия глазами страницу засеивает, а глаза — словами. И если говорят глаза, глядят слова, а взгляды мыслят, то наши раздумья услышат, слова увидят, а самую сокровенную мысль познают на ощупь. Смежаются глаза — слова распахнутся.

Колонны

Перевод Вс. Багно

Как мала эта площадь с пересохшим фонтаном. Плесневелые стены, две скамьи почернелые, искореженный ясень. Вдалеке раздается рокот улиц центральных. Ночь бесшумно струится и стирает фасады. Фонари загорелись. Среди волн полумрака в закоулках, в подъездах вырастают колонны из трепещущей жизни, в замирании пары сплетены воедино бормотанье недвижном. В полушарии южном ночи с женщиной сходны, плодовитой и влажной. Острова, что пылают в океанах небесных. Тень банановой пальмы зеленеет от листьев. Вот и неотторжимы друг от друга мы стали, словно дышащим древом и плющом зарастают оба тела сплетенных. Бормотание листьев, среди спящих травинок скрип сверчков неустанных, звезды лезут плескаться в лужу к скромным лягушкам, лето впрок наполняет все кувшины водою, незаметным движеньем ветер дверь отворяет. Месяц высветил лоб твой, предпочтя всем террасам. Словно вечность, мгновенье, а весь мир — на ладони. Раз твоими глазами на тебя же смотрю я, я в твоих потерялся, ты в мои погрузилась. Нет имен больше — пепел, и слились с горизонтом наших тел силуэты, что от нас отдалились. Недвижимые пары то ли в Мексике, в парке, то ли в Азии где-то: безучастные звезды над мильоном причастий. Целой гаммой касаний снизу кверху, и снова вниз и вверх, и сначала, то в корней королевство, то в республику крыльев. Два сплетенных тела о душе нам пророчат: я глаза закрываю, пальцев легким касаньем в твоем теле читаю мироздания книгу. Привкус мудрости вечной вкус земли нам напомнит. Еле видимый лучик, осветив нас, сметает; ослепляющей почкой разрождается семя. Этим вечным качаньем меж концом и началом кровь пульсирует в арке, что над небытием. Тела в молнию свились и застыли навек. вернутьсявернуться