Предавшись безмятежному светилу — померкший от сверканья полый круг сам у себя свою отъемлет силу,— смежаю веки. Очутившись вдруг во мраке алчном, им переполняясь, я тотчас забываю все вокруг. Плененный свет, в потемках разгораясь, цветет во мне, как угли, черно-ал, пульсируя и в траур облачаясь. Твердеет в тигле вспыхнувший кристалл, в горниле тела крепнет день сожженный, мерцая, умирает, как коралл. В сомкнутых веках бьется отраженный блеск мирозданья, в горнюю тюрьму ввергаюсь я, лучами ослепленный. Биенье гулко наполняет тьму томящихся во мне каменоломен, мрак мирозданья, жаркую сурьму. Паляще бел и раскаленно темен, трепещет день, влекущийся во мрак, как море, он беззвучен и огромен, слепое око по небу вот так кружит, касаньем постигая вещи, на ощупь повторяя Зодиак. Артерий кровоток в тугие клещи взял тело… и открылся ледоход, и плоти нет, и только воды плещут. Полночной плоти темный небосвод, кромешный полдень логова, чащобы, глухих лесных биений хоровод — эти провалы в мрачные утробы — забавы полдня: блики, светотень рельеф формуют и чеканят, чтобы плоть неустанно претворялась в день.

«Башня с янтарными стенами…»

Перевод А. Родосского

Башня с янтарными стенами, одинокий лавр на каменной площади, неожиданный омут, улыбка в темном переулке, река, струящаяся среди дворцов, комета нежная, слепящая внезапно… Мост, под пролетами которого вечно течет жизнь.

«Безымянные дети рассвета ищут названий…»

У дня на ладони

Три облака

И слов этих горстка.

Перевод Н. Галкиной

Безымянные дети рассвета ищут названий На стволах полусонных луч играет Скачут гор ночные кони у кромки прибоя Шпор не сняв в морскую воду входит солнце Нарушая прозрачность утра валуны наливаются плотью Но упрямится море к ногам горизонта отпрянув Затуманенная земля становится твердью Мир спросонок встает с головой непокрытой Глыба камня ждет что проступят на ней гимны Заря распахнула сияющий веер имен и наречий Это начало песни растет как древо Это утренний ветер Слов семена несущий.

Вслушайся в меня, как в дождь

Перевод Вс. Багно

Вслушайся в меня; как в дождь, и так же слушай — полуотрешенно — капель, шуршание, вода, как воздух, и, как воздух, время, не закатился день, не наступила ночь, личины сумерек за поворотом, личины времени в изгибе притормозившего стиха, вслушайся в меня, как в дождь, услышь не слыша и вглядись в себя, уснув, когда настороже все чувства, накрапывает слогов капель, дуновенье воды и невесомых слов: мы, те, что были, те, что есть, дни, годы, этот миг, легчайшее время, безмерная тоска, вслушайся в меня, как в дождь, все так же блестит влажный асфальт, пар поднимается и плывет, опускается ночь твоим колеблемым станом, вглядываясь в меня твоими глазами, ночи подобно лицо твое, оплывающей молнии подобны волосы твои, перебежав улицу, ты входишь в меня, каплями скатываешься с моих век, вслушайся в меня, как в дождь, блестит асфальт, ты перебегаешь улицу, это туман плывет по улицам, это ночь прикорнула в твоей кровати, это прибой твоего дыхания, твои пальцы стекают по моему лбу, твои пальцы сжимают мои глаза, твои пальцы приподнимают веки времени к все новым встречам и воскресениям, вслушайся в меня, как в дождь, годы проходят, возвращаясь в каждом мгновении, слышишь свои шаги где-то рядом? Мы слышим их и там и здесь, в том времени, и нашем, и другом, вслушайся в шаги времени по дорогам, что исчезают без следа, слушай, как по террасе барабанит дождь, ночь набирает силу в аллее, луч свил гнездо в листве, сад, вздрагивая, скользит — входи, твоя тень легла на страницу.

Возвращение

Перевод В. Андреева

«Земную жизнь пройдя до половины», остановился я. И повернулся спиною к будущему: «там не ждут меня» — и пройденным уже путем пошел. Я вышел вон из ряда тех, кто испокон веков, обманываясь, ожидает, что выпадет счастливый случай, ключ повернется, истина откроется — откроются врата веков, и кто-то молвит: «Нет ни врат и ни веков». Я позади оставил улицы, и площади, и греческие статуи — в холодном свете утра, и только ветер был живым среди могил. За городом — поля, а за полями — ночь и пустыня: то сердце одинокое мое — ночь и пустыня. И в свете солнца камнем стал я, зеркалом и камнем. Затем — осталась позади пустыня — стал морем и над морем — черным небом, огромным камнем с полустертыми словами: «Нет звезд во мне». И вот — пришел. Врата разрушены, и ангел мирно дремлет. А за вратами — сад: густые кроны, дыхание камней, почти живых, магнолий сон глубокий, и свет — нагой среди стволов нарядных. Вода потоками-руками обнимает цветущий луг. И в центре — дерево и девочка, дитя; о, солнечный огонь ее волос! И нагота меня не тяготила: я был воде и воздуху подобен. Укрытая сиянием зеленым древа, уснувшая в траве, она была — оставленное ветром белое перо. Ее поцеловать хотел я, но воды журчанье вдруг пробудило жажду, я склонился над зеркалом воды и на себя взглянул. И я увидел: рот, искаженный жаждой, мертвым был; о, старец алчущий, о, виноградная лоза, агония огня! Я наготу свою прикрыл. И тихо вышел. Смеялся ангел. И поднялся ветер, и мне глаза песком засыпал ветер. Песок и ветер — то мои слова; не мы живем, нас создает живыми время.