НАД МОРЕМ

Лишь запах чебреца, сухой и горьковатый. Повеял на меня — и этот сонный Крым, И этот кипарис, и этот дом, прижатый К поверхности горы, слились навеки с ним. Здесь море — дирижер, а резонатор — дали, Концерт высоких волн здесь ясен наперед. Здесь звук, задев скалу, скользит по вертикали. И эхо средь камней танцует и поет. Акустика вверху настроила ловушек, Приблизила к ушам далекий ропот струй. И стал здесь грохот бурь подобен грому пушек, И, как цветок, расцвел девичий поцелуй. Скопление синиц здесь свищет на рассвете, Тяжелый виноград прозрачен здесь и ал. Здесь время не спешит, здесь собирают дети Чебрец, траву степей, у неподвижных скал. 1956

СМЕРТЬ ВРАЧА

В захолустном районе, Где кончается мир, На степном перегоне Умирал бригадир. То ли сердце устало, То ли солнцем нажгло, Только силы не стало Возвратиться в село. И смутились крестьяне: Каждый подлинно знал, Что и врач без сознанья В это время лежал. Надо ж было случиться, Что на горе-беду Он, забыв про больницу, Сам томился в бреду. И, однако ж, в селенье Полетел верховой. И ресницы в томленье Поднял доктор больной. И под каплями пота, Через сумрак и бред, В нем разумное что-то Задрожало в ответ. И к машине несмело Он пошел, темнолиц, И в безгласное тело Ввел спасительный шприц. И в степи, на закате, Окруженный толпой, Рухнул в белом халате Этот старый герой. Человеческой силе Не положен предел: Он, и стоя в могиле, Сделал то, что хотел. 1957

ДЕТСТВО

Огромные глаза, как у нарядной куклы, Раскрыты широко. Под стрелами ресниц, Доверчиво-ясны и правильно округлы, Мерцают ободки младенческих зениц. На что она глядит? И чем необычаен И сельский этот дом, и сад, и огород, Где, наклонясь к кустам, хлопочет их хозяин, И что-то вяжет там, и режет, и поет? Два тощих петуха дерутся на заборе, Шершавый хмель ползет по столбику крыльца. А девочка глядит. И в этом чистом взоре Отображен весь мир до самого конца. Он, этот дивный мир, поистине впервые Очаровал ее, как чудо из чудес, И в глубь души ее, как спутники живые, Вошли и этот дом, и этот сад, и лес. И много минет дней. И боль сердечной смуты, И счастье к ней придет. Но и жена, и мать, Она блаженный смысл короткой той минуты Вплоть до седых волос всё будет вспоминать. 1957

ЛЕСНАЯ СТОРОЖКА

Скрипело, свистало и выло в лесу, И гром ударял в отдаленье, как молот, И тучи рвались в небесах, но внизу Царили затишье и сумрак и холод. В гигантском колодце сосновых стволов, В своей одинокой убогой сторожке Лесник пообедал и хлебные крошки Смахнул на ладонь, молчалив и суров. Над миром великая буря ходила, Но здесь, в тишине, у древесных корней, Старик, отдыхая, не думал о ней, И только собака ворчала уныло На каждую вспышку далеких зарниц, И в гнездах смолкало селение птиц. Однажды в грозу, навалившись на двери, Тут зверь появился, высок и космат, И так же, как многие прочие звери, Узнав человека, отпрянул назад И сторож берданку схватил, и с окошка Пружиной метнулась под лестницу кошка, И разом короткий ружейный удар Потряс основанье соснового бора. Вернувшись, лесник успокоился скоро: Он, видимо, был уж достаточно стар, Он знал, что покой — только призрак покоя, Он знал, что, когда полыхает гроза, Всё тяжко-животное, злобно-живое Встает и глядит человеку в глаза. 1957

БОЛЕРО

Итак, Равель, танцуем болеро! Для тех, кто музыку не сменит на перо, Есть в этом мире праздник изначальный — Напев волынки скудный и печальный И эта пляска медленных крестьян… Испания! Я вновь тобою пьян! Цветок мечты возвышенной взлелеяв, Опять твой образ предо мной горит За отдаленной гранью Пиренеев! Увы, замолк истерзанный Мадрид, Весь в отголосках пролетевшей бури, И нету с ним Долорес Ибаррури! Но жив народ и песнь его жива. Танцуй, Равель, свой исполинский танец, Танцуй, Равель! Не унывай, испанец! Вращай, История, литые жернова, Будь мельничихой в грозный час прибоя! О, болеро, священный танец боя! 1957

ПТИЧИЙ ДВОР

Скачет, свищет и бормочет Многоликий птичий двор. То могучий грянет кочет, То индеек взвизгнет хор. В бесшабашном этом гаме, В писке маленьких цыплят Гуси толстыми ногами Землю важно шевелят. И, шатаясь с боку на бок, Через двор наискосок, Перепонки красных лапок Ставят утки на песок Будь бы я такая птица,— Весь пылая, весь дрожа, Поспешил бы в небо взвиться, Ускользнув из-под ножа! А они, не веря в чудо, Вечной заняты едой, Ждут, безумные, покуда Распростятся с головой. Вечный гам и вечный топот, Вечно глупый, важный вид. Им, как видно, жизни опыт Ни о чем не говорит. Их сердца послушно бьются По желанию людей, И в душе не отдаются Крики вольных лебедей. 1957