Б. Ахмадулина и Б. Окуджава. 1973. увидел сверху спящий Ленинград. Отель «Европа» и канал, и Невский, дом Виельгорского — все было на ладони, и желтый дом — великий наш музей, и музыкальное большое зданье, посередине статуэтка — Пушкин, как будто бы приятно сделал ручкой народу и чего-то говорил. Но было очень тихо, очень тихо… Я с высоты увидел и громаду того, что изваял артист Паоло, кусок огромного литого битюга и шапку императора кастрюлей, он за музеем во дворе стоял. А в общем, некуда спешить мне было — куда ты денешься в такую рань? И я присел на самом крае крыши и закурил. И тут подумал я, что эта площадь — главная в России, тут Пушкин, император и отель, где жили все, где был чердак отписан под ресторан и назывался «крышей» и был доступен небольшой ценой. В те времена, когда я инженером служил на Охте на плохом заводе и пробовал прожить своим пером, мы часто эту крышу посещали, сдавали складчину официанту — уж он-то знал, какую надо водку на эти деньги и закуски чуть, и сам все делал. Мы и не вникали. Я помню всех — Каплан и Беломлинский с женою Викой, Пизя-музыкант, фарцовщики Арнольд и Бакаютов, фотограф Поляков и юный Бродский, Банчковская-красавица и Ася — звезда, потом Довлатова жена. И кто-нибудь еще — не в этом дело, а дело в том, что точно подо мной в подвале императорского театра располагалася «Бродячая собака», закрытая в пятнадцатом году, а там бывали те, кто там бывали. Так я сидел, глазел, и понемногу послышались какие-то гудки, прошел автобус первый к островам, и почему-то вдруг заржала лошадь, быть может, в цирке — он недалеко. Потом опять все стихло, постепенно возобновился звук, и с этим звуком я различил неясный разговор, как будто бы он шел со всех сторон, кто это говорил? Я поначалу совсем не понял, и виолончель звучала из Дворянского собранья: «Я вам оставил дивную страну, безмерную от Выборга до Кушки, от устья Енисея до Тифлиса, что сделали вы с этою страной?» — «Ах, государь, прошел великий Рим, и миновал Египет фараонов, Аттила и Чингиз, и Тамерлан. Остановилось время. Мы проходим». В. Ерофеев. Москва 1982. Фото А. Кривомазова. «Вот так твоя империя прошла, твой сын над этим очень постарался, потом два демона со Спасской башни, потом два олуха и мелкота. Об этом ли сегодня надо думать? Пусть выживут, а веселы уж будут. Оптимистичный у тебя народ, и пересилит все его характер, пусть только он идет своим путем, его сбивать не надо, он доверчив и презирает власть, готов вручить ее кому угодно — нате жрите, а нам оставьте водку и труды. Народ хороший, верь мне, государь…» Кто это говорит, я удивился до обморока, потому что Пушкин как будто бы рукой мне помахал, чего с похмелья, право, не увидишь, да, верно, показалось! Смолкло все, пока искал я в пачке «Беломора» последнюю, должно быть, папироску, опять послышалося что-то из другого конца пространства, как из подворотни: «Два года я уланом воевал и видел смерть, и конную атаку, и принимал германскую шрапнель, потом очнулся возле Монпарнаса, где проживала Синяя Звезда, и было так приятно ранним днем позавтракать горячим круасаном, зачем же я вернулся в Петроград? Так много дела было у меня — кружки и лекции, романы и интриги, четырехстопный ямб мне надоел, его хотел я заменить пэоном, но не успел…» И снова тишина. Из этой тишины другой сказал: «Ах, будет то, что будет, надо жить, брести Таврическим и Летним садом, ходить в кинематограф, пить вино, влюбляться, если есть в кого влюбляться, писать стихи у жизни на полях, бренчать под вечер на рояле старом, любить друзей, а недругов прощать». — «Ну, нет, — ему ответил чей-то голос, — закисли вы на башенке своей, мы эту жизнь развалим на куски и раскроим отсюда до Камчатки, перевернем вверх дном и оглушим. Я лично оглушу всемирным басом, потом увижу дальние края — Америку, Европу, океаны — в большом нарядном зале под квадригой и Аполлоном я прочту поэму — и будет мне внимать народный вождь. Ну, а потом…» — и как-то он запнулся. «Ну, что вы, молодой вы человек, — ему ответил тенорок упрямый, — ну, что вы, не грозите кулаком, стихи пишите, есть у вас талант, а это ведь единственная новость, как мне сказал соперник из Москвы. Не зарывайте в землю ваш талант. О, сколько же на свете есть всего» — В. Некрасов, Г. Евтушенко, А. Межиров, Е. Некрасова. «скворцов немецких, мудрых перекличка, французских петухов „кукареку“ и итальянские заливистые трели, и Альбиона клекот соколиный — заслушаешься… Но умейте слушать, не заглушайте пенья этих птиц. Я все отдам за эти переборы, и все возьмут, должно быть, у меня — табак народный — „Беломорканал“ дурной струей ворвался мне в нутро…» Закашлялся он вдруг и задохнулся, и оборвался голос и затих. «Пора, пожалуй, вниз, — подумал я. — Уже не рано, мне откроют двери». И только я на лестницу ступил пожарную, сходившую во дворик, как снова наваждение пришло: «Должно быть, всякий прав из вас, друзья, так Бог задумал — всякому свое, а мне бессонница и ожиданье,»