* * * Боинг на боинг, кирпич на кирпич, о поднебесья Эйнштейнова дичь! Девять часов от Москвы и — Нью-Йорк, Вулворт на Вулворт, Мосторг на Мосторг. Джину и тонику низкий поклон, вот надо мною летит Парфенон. Но говорит стюардесса: «Друзья! Больше лететь нам на полюс нельзя. Нет керосина, посадка сейчас. Будьте спокойны, команда при вас». Где мы садимся? Нью-Фаундленд тут, сорок, быть может, посадка минут. Бог его знает, Нью-Фаундленд что — остров, пролив или вовсе ничто? То ли колония, то ли страна, впрочем, уже под ногами она. Мы вылетали — кипел реомюр, вышли на холод — какой-то сумбур. Это Нью-Фаундленд, впрочем, пойдем, веет в лицо ленинградским дождем. Градусов восемь, а может быть — пять, как бы до бара скорей доскакать. В барах повсюду один образец, бар нам и мама, но бар и отец. Строго и чинно, светло и умно, виски и вина, а нам все равно. Пиво бельгийское, даже сакэ, знать, не останемся мы налегке. Вспомни, что было, подумай, что есть. «Сущее — в разуме», слово и честь этому Гегелю, вот человек Фридрих был Гегель. Должно быть, абрек, или, быть может, батыр и джигит, кто его знает, он так знаменит. Если бы Гегель явился сейчас, я бы в минуту бумажник растряс, дай-ка, товарищ, тебя угощу, дай-ка тебе мою жизнь освещу. Что это было? Туман и обман? Что мне ответишь, ума великан? Мне тебя нужно о чем-то спросить, только осталось коньяк пропустить. Слушай-ка, Гегель, скажи мне, дружок, этот бумажник мне душу прожег. Вот эти два заповедных листа, а в остальном моя совесть чиста. Гегель глядит на мое портмоне, серый туман в трехэтажном окне. Вынул письмо я и Гегелю дал. Гегель читал его, долго читал. Взял он потом зажигалку «Крокет», нежно мерцал переливчатый свет, эти листы он угрюмо поджег, пепел кружился, ложился у ног. Что же ты, Гегель, да ты хулиган! Впрочем, наполним последний стакан, нас вызывают уже в самолет, Гегель выходит в мужской туалет, в баре совсем затемняется свет. Что же ты, Гегель Владимир Ильич, камень на камень, кирпич на кирпич. * * * И бледнеет Отчизна, точно штемпель письма. Предпоследние числа — вот уж голубизна. Что нам пишут — туманно, и ответ — невесом. И помечен он странно небывалым числом. Глянь-ка в ящик почтовый, узкий вызов — на дне. Синий и кумачовый флаг кипит в стороне. Налетай же воздушный многоярусный флот, ты почтарь простодушный, бедной жизни оплот. Пусть читают до света, забывают, клянут, жизни хватит, а нету двух, пожалуй, минут. * * * Северный полюс, проталины, лед, что же так низко идет самолет? Может, авария? Нет, пронесло. Вот и в Москве наступает число. Нового Времени, новых разрух, переведи-ка свой «Роллекс» и дух. Вот Шереметьевский ржавый утиль. Здесь моя сказка, и здесь моя быль. Тридцать ушло в нее ровно годков, что же сказать мне, порядок таков. Жизнь — это жизнь. А любовь есть любовь. Кровь — это кровь. А морковь есть морковь. Есть еще новь и свекровь — но таков вечный порядок, к нему я готов. Ежели надо тут что объяснять, значит, не надо совсем объяснять. В будущей жизни увидимся, друг, может быть, будет нам там недосуг, снова вернуться к старинным делам, будем гулять там, курить фимиам, вот вылезают из брюха шасси, Боже, помилуй нас всех и спаси, темные тени над бедной Москвой, что за печальный пейзаж городской, кончено, кончено, финиш, финал, все, что имел я, уже потерял. Дождик осенний затылок сечет, что миновало — уже не в зачет. Что наше прошлое — свет и туман. Истое, ложное — это генплан. Что по генплану построим, друзья? Знать это нам невозможно, нельзя. Истина — вот — и ясна и проста. Возле такси подставляет уста то, что случилось, — всегда навсегда, наша победа и наша беда. Наше единое счастье впотьмах, наши ботинки в наших домах, наши котлеты на нашей плите… Гегель лежит в ледяной темноте. Мы пребываем в низине земли, слушай, товарищ, гляди и внемли, ты обручен с этой жизнью одной, с ней ты повязан, чужой и родной, крепкие цепи на наших руках, в этом вертепе — все счастье, все прах. Так позабудь тот заветный листок, Гегель его, как ты видел, поджег, утро в Нью-Йорке, а вечер в Москве, все мы подвешены на волоске. Днем в Амстердаме покой, благодать, я вам советую там побывать. Я вам советую как-то домой взять и вернуться под ваш выходной, скинуть ботинки и лечь на диван, все остальное мираж и обман. Книгу открыть, поглядеть на жену, штору задернуть, остаться в плену. Это мне Гегель в том баре сказал, то же он в старых трудах написал. Камень на камень, кирпич на кирпич, Гегель, мой Гегель, Владимир Ильич. 1990