* * * «Нет в мире разных душ, И времени в нем нет…» Пожалуй, ты не прав, классический поэт. Все-все судьба хранит, а что — не разгадать. И все же нас манит тех строчек благодать. А время — вот оно, погасшие огни, густая седина и долгая печаль. Ушедшие на дно десятилетья, дни, и вечная небес рассветная эмаль. А время — вот оно, беспутный сын-студент, любовница твоя — ей восемнадцать лет. А время — вот оно, всего один момент, но все уже прошло — вот времени секрет. И все еще стоят вокруг твои дворцы, Фонтанка и Нева, бульварное кольцо, у времени всегда короткие концы, у времени всегда высокое крыльцо. Не надо спорить с ним — какая ерунда! Быть может, Бунин прав — но смысл совсем в ином. Я понимаю так, что время — не беда, и будет время: все о времени поймем. * * * Всю жизнь я пробродил по этим вот следам, и наконец-то я уехал в Амстердам, всего на десять дней, командировка, чушь! Но и она — успех для наших бедных душ. И всякий день бывал на Ватерлоо я, поскольку этот торг и есть душа моя, я — барахольщик, я — любитель вторсырья, что мне куда милей людишек и зверья. О, Ватерлоо, о, души моей кумир! Ты Илиада, ты — и Гектор и Омир! Тебя нельзя пройти, ты долог, что Китай, послушай, погоди, мне что-нибудь продай. Жидомасонский знак, башмак и граммофон, то чучело продай, оно — почти грифон, Б. Ахмадулина, Е. Рейн. Роттердам. 1990 продай подшивку мне журнала «На посту», о, вознеси меня в такую высоту! Продай цилиндр и фрак, манишку и трико, и станет мне опять свободно и легко, как было там тогда на Лиговке моей, вы просто берега двух слившихся морей. На Лиговке стоит пятидесятый год, и там душа моя по-прежнему живет, там нету ничего, на Ватерлоо — есть, поэтому привет Голландии и честь. Гуляет Амстердам, и красные огни мерцают по ночам, забудь и помни ты, лучший городок, в котором я бывал, там я пропасть бы мог, но видишь — не пропал. И вот в последний раз зашел я в Рейксмузей, и стал бродить-гулять по залам, ротозей, и вдруг — остолбенел — какая ерунда! Здесь Ася на холсте, вот это да — так да! Здесь у окна ее Вермеер написал, но диво — кто ему детали подсказал? Такой воротничок, надбровную дугу! Но дальше я — молчок, ни слова, ни гу-гу. Что Вена, что Париж, Венеция и Рим? Езжай-ка в Амстердам, потом поговорим. * * * Покуда «BMW» накатывает мили, скажи, моя судьба, тебя не подменили? Лети, моя судьба, туда на Купертино, какая у друзей хорошая машина! Какой стоит денек, какая жизнь в запасе! Выходит на порог не кто-нибудь, но Ася. Вот скромненький ее домок в два миллиона, и легкий ветерок породы Аквилона. Скользит рассветный час по нашим старым лицам… Что Купертино нам, туда, скорей к столицам, Лос-Анжелес дымит, сверкает Сан-Франциско, пространство — динамит, а время — это риска, которой поделен бикфордов шнур судьбины, какие у друзей хорошие машины! Неужто ты ведешь свой кадиллак вишневый, неужто Данте — это я, а ты Вергилий новый? А впрочем, это так, а впрочем, так и надо. Виват, мой кавардак, победа и блокада. Все это ничего. Ни спазма, ни азарта, и вот взамен всего — ухмылка Леонардо. Но как тебя сумел так написать Вермеер? Изобразить судьбу, твое письмо и веер? Загадочный чертеж на этой старой стенке, и разгадать твои загадки и расценки? Что ты читаешь там? Свое письмо? Чужое? На белом свете нас осталось только двое. — Отдай мое письмо! Оно в твоем портфеле. Настал тот самый час, и то, что в самом деле случилось, расскажи. Мне надо знать сегодня, какая нас свела и разлучила сводня. Отдай мое письмо за коньяком, за пуншем, обвязано тесьмой оно в портфеле лучшем, да, я нашел его, меня навел Вермеер, верни мне жизнь мою, ведь я тебе поверил. Так почему его не бросила ты в ящик? Предательский твой дух и был всегда образчик фатальной ерунды, пророческой промашки — за все мои труды — две узкие бумажки! Теперь они со мной. Я пьян, пойду до спальни. О, Боже, Боже мой, все небеса печальны над Римом, над Москвой, над Фриско, Амстердамом, над худшею пивной, над лучшим рестораном. Теперь прощай навек, пора в Нью-Йорк, в Чикаго, вези меня скорей, удача и отвага, в бумажнике моем лежит твоя разгадка, как страшен окоем, в Детройте пересадка. * * * Надо бы это прочесть немедля, но отчего так долго я размышляю и отчего мне не хочется из сафьяна вытащить два этих листика узких? Где мой пиджак и за пазухой там бумажник? Но отчего я засунул пиджак в багажник? Лучше посмотрим фильм «Голубой бархат», что нам прокрутят на боинге невесомом. Лучше посмотрим свежий журнал «Хаслер», поговорим со студенткой-американкой, ей Горбачев нравится: «О, пэрэстройка!» Да я и сам с нею вполне согласен. Вот поднесут чай ледяной «Липтон», вот подадут персик калифорнийский, вот и закончили фильм «Голубой бархат», начали «Барсалино», что с Аль Пачино. Вот и Нью-Йорк, а там дела, выступленья, Бродский, Довлатов, Ефимов, Каплан, Рабинович, Люда Штерн, Козловский и Лубенецкий, пусть полежат в кармане два этих узких листочка…