«Мы возводим каменные груды…»

Мы возводим каменные груды, Запрягаем жизнь в ремни машин, Созидаем вслед за чудом — чудо, Достигая божеских вершин. На морях — винтов огромных лопасть Разрезает грудь глубоких вод, Над землею, презирая пропасть, Пролетает птицей самолет. От былых построек глинобитных, Каменных пещер, копья и стрел До владенья сферой волн магнитных Горделиво человек взлетел. Новый век по старом в буйной тризне Воздвигает пышные дворцы, Но в столицах, за чертою жизни Прячутся седые мудрецы. Тут — кипучей жизни темперамент, Людных улиц бурная река, Там — старик, иссохший, как пергамент, И пергамент с мыслью старика. Одолела жизнь былые мифы, Стали мифы тусклы и бледны, И старинных книг иероглифы Никому на свете не нужны. Но достигшие земной вершины Не постигнут мысли мудреца, Что не в силах всей земли машины Осушить предсмертный пот лица.

«Те женщины, которых я любил…»

Те женщины, которых я любил, И те, что и меня любили тоже, Я вашу память тем не оскорбил, Что новую любовь ценил дороже. Вы не были ни строже, ни верней, Быть может, ни стыдливей и ни чище, Но вся любовь и нежность наших дней В сравненье с вами так бледны и нищи. И все мечты грядущих перемен, И новых чувств неотвратимый Фатум Я отдал бы за боль былых измен С их острым и греховным ароматом…

Боксер

За ласку подведенных глаз И обнаженной груди прелесть Ты на эстраде разъярясь Врагу мгновенно выбил челюсть. Как кровь тягуча и густа, Ее поток на торс закапал, Когда он зубы изо рта С глухим проклятьем сплюнул на пол. Но, ощущая так остро Вздох опьяненной схваткой девы, Ты сам пожертвовал ребро Как некогда Адам для Евы. И дрогнул возбужденный зал, Совсем притихнувший дотоле, Когда с минуту ты лежал, Зубами лязгая от боли… Ты отдыхал, ты изнемог, Стоял он гордо, выжидая, А женский взгляд язвил и жег, Врага изменчиво лаская … Ты не видал ее лица, Губ, нагло смеющих смеяться, Но бешеный инстинкт самца Тебя заставил приподняться. Прыжок. Подавлен тихий стон, Удар в живот и в подбородок, И враг сраженный унесен За белый холст перегородок. В зверином возбужденьи лиц И глаз, расширенных до боли Прорвалось ржанье кобылиц И жеребцов, бегущих в поле. Рукоплесканий грянул дождь, И рев восторженных оваций, А ты стоял, как дикий вождь На белом фоне декораций. А после, в сумраке кулис, Где враг кончался, холодея, Вдруг чьи-то руки обвились Вокруг твоей могучей шеи… И искусала губы в кровь Желаний вспененная скрытность, Как будто погружаясь вновь В свою седую первобытность. Где ветер степью шелестит, Где бой самцов ожесточенный И разъяренный взмах копыт Над крупом самки покоренной.

Все проходит

Все проходит: и зима, и лето, Злоба, нежность, и желаний дрожь… Как же можно песни петь про это, Как же можно, если это ложь? Так чего же мы блуждаем, мучась, Отравляя свой короткий путь, Если всех постигнет одна участь — В холоде забвенья потонуть? Все проходит… и не оттого ли Я тебе поверить не могу, Потому что даже против воли В этом мире все друг другу лгут? Что же так дрожат твои ресницы, Если я, не веря, подойду? Разве мы не можем жить, как птицы В этом лживом и пустом саду?

«Ты сказать мне можешь «нет» и «да»…»

Ты сказать мне можешь «нет» и «да», Страсть зажечь лампадой непорочью Ласковая ясная звезда, Как люблю твое сиянье ночью. Могут быть и радостные дни, Могут утра жечь и нежить тоже, Но ночные звездные огни Никогда душа забыть не может. И когда вплывает вечер в ночь, Распуская шелковые перья, Ты умеешь ласково помочь, Зачеркнуть вечерних слов неверье. И хотя тебя я не достиг, Но уйду счастливым и бессонным, Потому что был на краткий миг Самым милым, самым озаренным.

«Я не верю больше даже снам…»

Я не верю больше даже снам, Что всегда казались необманными: Если ты приник к иным волнам, Ты еще не взят Иными странами. Я не верю больше в гордость слов, Что веками в наших душах выжжены, Потому что души их творцов Были так же, как у нас, унижены. Я не верю в синь небесных гор, В вечный ход планетного движения, Потому что каждый метеор Был частицей света до падения. Что ж сказать о грубом и земном Счастьи, подневольном и утраченном? Разве мы сравним его со сном, Иль со словом, кровью лет оплаченном? Разве нивы, рощи и сады, Как и все земные наслаждения Не отдаст слепец за блеск звезды, Навсегда померкнувший для зрения? Может смерть — последняя ступень Распахнет вечерние преддверия И ее нетающая тень Не обманет нашего доверия? Но и в смертный я не верю сон, Потому что даже в прахе тления Человек позорно осужден На костер другого воплощения.