И зубы всегда лиловые от портвейна.

Излученье от вас такое - любой монитор рябит.

Прохожий губу кусает, рукавчики теребит.

Молодой Ник Кейв, юный распиздяистый Санта Клаус, -

"Знать, труба позвала нас, судьба свела нас,

Как хороший диджей, бит в бит".

И поете вы, словно дикторы внеземных теленовостей,

Которых земляне слушают, рты раззявив.

Когда осенью он исчезнет, ты станешь сквотом: полно гостей,

Но - совсем никаких хозяев.

***

И пройдёт пять лет, ты войдёшь в свой зенит едва.

Голос тот же, но петь вот как-то уже не тянет.

У тебя ротвейлер и муж-нефтяник.

У него - бодрящаяся вдова.

Тебе нужно плитки под старину и всю кухню в тон.

Разговор было завязался на эту тему, но скоро замер.

"У вас есть какой-нибудь там дизайнер?"

И приедет, понятно, он.

Ну ты посидишь перед ним, покуришь, как мел, бела.

Та же харизма, хриплость и бронебойность.

Он нарисует тебе макет и предложит бонус,

Скажет: "Ну ты красавица".

Бог берет на слабо нас.

Никаких больше игр в разбойников и разбойниц.

Ну, проводишь до лифта.

Ну, до подъезда.

Ну, до угла.

У нефтяника кухня, в общем,

так и останется, как была.

3 декабря 2007

ХЬЮ

Старый Хью жил недалеко от того утеса, на

Котором маяк – как звездочка на плече.

И лицо его было словно ветрами тёсано.

И морщины на нем – как трещины в кирпиче.

«Позовите Хью! – говорил народ, - Пусть сыграет соло на

Гармошке губной и песен споет своих».

Когда Хью играл – то во рту становилось солоно,

Будто океан накрыл тебя – и притих.

На галлон было в Хью пирата, полпинты еще – индейца,

Он был мудр и нетороплив, словно крокодил.

Хью совсем не боялся смерти, а все твердили: «И не надейся.

От нее даже самый смелый не уходил».

У старого Хью был пес, его звали Джим.

Его знал каждый дворник; кормила каждая продавщица.

Хью говорил ему: «Если смерть к нам и постучится –

Мы через окно от нее сбежим».

И однажды Хью сидел на крыльце, спокоен и деловит,

Набивал себе трубку (индейцы такое любят).

И пришла к нему женщина в капюшоне, вздохнула: «Хьюберт.

У тебя ужасно усталый вид.

У меня есть Босс, Он меня и прислал сюда.

Он и Сын Его, славный малый, весь как с обложки.

Может, ты поиграешь им на губной гармошке?

Они очень радуются всегда».

Хью все понял, молчал да трубку курил свою.

Щурился, улыбался неудержимо.

«Только вот мне не с кем оставить Джима.

К вам с собакой пустят?»

- Конечно, Хью.

Дни идут, словно лисы, тайной своей тропой.

В своем сказочном направленьи непостижимом.

Хью играет на облаке, свесив ноги, в обнимку с Джимом.

Если вдруг услышишь в ночи – подпой.

6 декабря 2007 года.

ВСЁ МОГУТ КОРОЛИ

Поднимается утром, берет халат, садится перед трюмо.

Подставляет шею под бриллиантовое ярмо.

Смотрит на себя, как на окончательное дерьмо.

«Королева Элизабет, что у тебя с лицом?

Поздравляю, ты выглядишь нарумяненным мертвецом.

Чтоб тебя не пугаться, следует быть дебилом или слепцом.

Лиз, ты механический, заводной августейший прах».

В резиденции потолки по шесть метров и эхо – ну как в горах.

Королеве ищут такую пудру, какой замазывался бы страх.

«Что я решаю, кому моя жертва была нужна?

Мне пять центов рекомендованная цена.

Сама не жила, родила несчастного пацана,

Тот наплодил своих, и они теперь тоже вот – привыкают.

Прекрасен родной язык, но две фразы только и привлекают:

Shut the fuck up, your Majesty,

Get the fuck out.

Лиз приносят любимый хлеб и холодное молоко.

«Вспышки, первые полосы, «королеве платьице велико».

Такой тон у них, будто мне что-то в жизни далось легко.

А мне ни черта,

Ни черта не далось легко.

Либо кривятся, либо туфли ползут облизывать,

Жди в гримерке, пока на сцену тебя не вызовут,

Queen Elizabeth,

Queen Elizabeth,

Принимай высоких своих гостей,

Избегай страстей,

Но раз в год светись в специальном выпуске новостей.

Чем тебе спокойнее и пустей,

Тем стабильнее показатели биржевые.

Ты символизируешь нам страну и ее закон».

Королева выходит медленно на балкон,

Говорит «С Рождеством, дорогой мой народ Британии», как и водится испокон,

И глаза ее улыбаются

как живые.

10 декабря 2007 года.

КАТЯ

Поэма

Катя пашет неделю между холеных баб, до сведенных скул. В пятницу

вечером Катя приходит в паб и садится на барный стул. Катя просит себе

еды и два шота виски по пятьдесят. Катя чернее сковороды, и глядит

вокруг, как живой наждак, держит шею при этом так, как будто на ней висят.

Рослый бармен с серьгой ремесло свое знает четко и улыбается ей хитро. У

Кати в бокале сироп, и водка, и долька лайма, и куантро. Не хмелеет;

внутри коротит проводка, дыра размером со все нутро.

Катя вспоминает, как это тесно, смешно и дико, когда ты кем-то любим.

Вот же время было, теперь, гляди-ка, ты одинока, как Белый Бим. Одинока

так, что и выпить не с кем, уж ладно поговорить о будущем и былом.

Одинока страшным, обидным, детским – отцовским гневом, пустым углом.

В бокале у Кати текила, сироп и фреш. В брюшине с монету брешь. В самом

деле, не хочешь, деточка – так не ешь. Раз ты терпишь весь этот гнусный

тупой галдеж – значит, все же чего-то ждешь. Что ты хочешь – благую

весть и на елку влезть?

Катя мнит себя Клинтом Иствудом как он есть.

Катя щурится и поводит плечами в такт, адекватна, если не весела. Катя в

дугу пьяна, и да будет вовеки так, Кате хуйня война – она, в общем,

почти цела.

У Кати дома бутылка рома, на всякий случай, а в подкладке пальто чумовой

гашиш. Ты, Господь, если не задушишь – так рассмешишь.

***

У Кати в метро звонит телефон, выскакивает из рук, падает на юбку. Катя

видит, что это мама, но совсем ничего не слышит, бросает трубку.

***

Катя толкает дверь, ту, где написано «Выход в город». Климат ночью к ней

погрубел. Город до поролона вспорот, весь желт и бел.

Фейерверк с петардами, канонада; рядом с Катей тетка идет в боа. Мама

снова звонит, ну чего ей надо, «Ма, чего тебе надо, а?».

Катя даже вздрагивает невольно, словно кто-то с силой стукнул по

батарее: «Я сломала руку. Мне очень больно. Приезжай, пожалуйста, поскорее».

Так и холодеет шалая голова. «Я сейчас приду, сама тебя отвезу». Катя в

восемь секунд трезва, у нее ни в одном глазу.

Катя думает – вот те, милая, поделом. Кате страшно, что там за перелом.

Мама сидит на диване и держит лед на руке, рыдает. У мамы уже зуб на зуб

не попадает. Катя мечется по квартире, словно над нею заносят кнут.

Скорая в дверь звонит через двадцать и пять минут. Что-то колет, оно не

действует, хоть убей. Сердце бьется в Кате, как пойманный воробей.

Ночью в московской травме всё благоденствие да покой. Парень с разбитым

носом, да шоферюга с вывернутой ногой. Тяжелого привезли, потасовка в

баре, пять ножевых. Вдоль каждой стенки еще по паре покоцанных, но живых.