Слова поспевают, краснеют, трескаются, гниют;
То ангелы смолкнут, то камни возопиют -
А ты видишь город, выставленный на mute.
И если кто-то тебя любил - значит, не берег,
Значит, ты ему слово, он тебе - поперек;
В правом ящике пузырек, в пузырьке зверек,
За секунду перегрызающий провода.
Раз - и звук отойдет, вроде околоплодных вод,
Обнажив в голове пустой, запыленный сквот,
Ты же самый красноречивый экскурсовод
По местам своего боевого бесславия - ну и вот:
Гильзы,
Редкая хроника,
Ломаная слюда.
31 октября 2007 года.
В КАФЕ
Он глядит на нее, скребет на щеке щетину, покуда несут соте.
"Ангел, не обжившийся в собственной красоте.
Ладно фотографировать - по-хорошему, надо красками, на холсте.
Если Господь решил меня погубить - то Он, как обычно, на высоте".
Он грызет вокруг пальца кожу, изводясь в ожидании виски и овощей.
"Мне сорок один, ей семнадцать, она ребенок, а я кащей.
Сколько надо ей будет туфель, коротких юбочек и плащей;
Сколько будет вокруг нее молодых хлыщей;
Что ты, кретин, затеял, не понимаешь простых вещей?"
Она ждет свой шейк и глядит на пряжку его ремня.
"Даже больно не было, правда, кровь потом шла два дня.
Такой вроде взрослый - а пятка детская прямо, узенькая ступня.
Я хочу целоваться, вот интересно, он еще сердится на меня?"
За обедом проходит час, а за ним другой.
Она медленно гладит его лодыжку своей ногой.
4 ноября 2007 года.
КОЛЫБЕЛЬНАЯ
А ты спи-усни, мое сердце, давай-ка, иди ровнее, прохожих не окликай. Не
толкай меня что есть силы, не отвлекай, ты давай к хорошему привыкай. И
если что-то в тебе жило, а теперь вот ноет – оно пускай; где теперь
маленький мальчик Мук, как там маленький мальчик Кай – то уже совсем не
твои дела.
Ай как раньше да все алмазы слетали с губ, ты все делало скок-поскок; а
теперь язык стал неповоротлив, тяжел и скуп, словно состоит из железных
скоб. И на месте сердца узи видит полый куб, и кромешную тишину слышит
стетоскоп. Мук теперь падишах, Каю девочка первенца родила.
Мы-то раньше тонули, плавились в этом хмеле, росли любовными сомелье;
всё могли, всем кругом прекословить смели, так хорошо хохотать умели,
что было слышно за двадцать лье; певчие дети, все закадычные пустомели,
мели-емели, в густом загаре, в одном белье –
И засели в гнилье, и зеваем – аж шире рта.
И никто не узнает, как все это шкворчит и вьется внутри, ужом на
сковороде. Рвется указательным по витрине, да зубочисткой по барной
стойке, неважно, вилами по воде; рассыпается кориандром, пшеничным,
тминным зерном в ворде, -
Мук, как водится, весь в труде, Кай давно не верит подобной белиберде.
У тебя в электрокардиограмме одна сплошная,
Да, разделительная черта.
16 ноября 2007 года.
"Ну и что, у Борис Борисыча тоже много похожих песен..."
Ну и что, у Борис Борисыча тоже много похожих песен.
И от этого он нисколько не потерял.
Он не стал от этого пуст и пресен,
Но остался важен и интересен,
Сколько б сам себя же ни повторял -
К счастью, благодарный материал.
Есть мотивы, которые не заезжены - но сквозны.
Логотип служит узнаваемости конторы.
Они, в общем, как подпись, эти самоповторы.
Как единый дизайн банкноты для всей казны -
Он не отменяет ценности наших денег и новизны.
Чтоб нащупать другую форму, надо исчерпать текущую до конца.
Изучить все ее возможности, дверцы, донца.
Вместо умца-умца начать делать онца-онца.
Или вовсе удариться в эпатажное гоп-ца-ца.
***
Над рекой стоит туман.
Мглиста ночь осенняя.
Графоман я, графоман.
Нету мне спасения.
17 ноября 2007 года.
ТОЧКИ НАД "i"
Нет, мы борзые больно - не в Южный Гоа, так под арест.
Впрочем, кажется, нас минует и эта участь -
Я надеюсь на собственную везучесть,
Костя носит в ухе мальтийский крест.
У меня есть черная нелинованная тетрадь.
Я болею и месяцами лечу простуду.
Я тебя люблю и до смерти буду
И не вижу смысла про это врать.
По уму - когда принтер выдаст последний лист,
Надо скомкать все предыдущие да и сжечь их -
Это лучше, чем издавать, я дурной сюжетчик.
Правда, достоверный диалогист.
Мы неокончательны, нам ногами болтать, висеть,
Словно Бог еще не придумал, куда девать нас.
Все, что есть у нас - наша чертова адекватность
И большой, торжественный выход в сеть.
У меня есть мама и кот, и это моя семья.
Мама - женщина царской масти, бесценной, редкой.
Ну а тем, кто кличет меня зарвавшейся малолеткой -
Господь судья.
19 ноября 2007 года.
КАРАВАЙ, КАРАВАЙ
Как на Верины именины
Испекли мы тишины.
Вот такой нижины,
Вот такой вышины.
И легла кругом пустыня
Вместо матушки-Москвы.
Вот такой белизны,
Вот такой синевы.
И над нею, как знамена,
Облака водружены.
Вот такой ширины,
Вот такой ужины.
А все верины печали
Подо льдом погребены,
Вот такой немоты,
Вот такой глубины.
"В том, что с некоторой правдой
Жить совсем не можешь ты, -
Нет ни божьей вины,
Ни твоей правоты."
22 ноября 2007 года
ПРОДЛЕНКА
И когда она говорит себе, что полгода живет без драм,
Что худеет в неделю на килограмм,
Что много бегает по утрам и летает по вечерам,
И страсть как идет незапамятным этим юбкам и свитерам,
Голос пеняет ей: "Маша, ты же мне обещала.
Квартира давно описана, ты ее дочери завещала.
Они завтра приедут, а тут им ни холодка, ни пыли,
И даже еще конфорочки не остыли.
Сядут помянуть, коньячок конфеткою заедая,
А ты смеешься, как молодая.
Тебе же и так перед ними всегда неловко.
У тебя на носу новое зачатие, вообще-то, детсад, нулевка.
Маша, ну хорош дурака валять.
Нам еще тебя переоформлять".
Маша идет к шкафам, вздыхая нетяжело.
Продевает руку свою
В крыло.
28/11/07
"Или, к примеру, стоял какой-нибудь поздний август, и вы уже..."
Или, к примеру, стоял какой-нибудь поздний август, и вы уже
Выпивали на каждого граммов двести, -
Костя, Оленька, Бритиш, и вы вдвоём.
Если он играл, скажем, на тринадцатом этаже -
То было слышно уже в подъезде,
Причем не его даже, а твоём.
Что-то есть в этих мальчиках с хриплыми голосами,
дрянными басами
да глянцевитыми волосами, -
Такие приходят сами, уходят сами,
В промежутке делаются твоей
Самой большой любовью за всю историю наблюдений.
Лето по миллиметру, как муравей,
Сдает границы своих владений.
А он, значит, конкистадурень, так жизнерадостен и рисков,
Что то ни посмотрит - сразу благоговейно
Режет медиаторы из своих недействительных пропусков,