22 августа 1917

«Нет! Еще любовный голод…»

Нет! Еще любовный голод Не раздвинул этих уст. Нежен — оттого что молод, Нежен — оттого что пуст. Но увы! На этот детский Рот — Шираза лепестки!— Все людское людоедство Точит зверские клыки.

23 августа 1917

Иосиф

Царедворец ушел во дворец. Раб согнулся над коркою черствой. Изломала — от скуки — ларец Молодая жена царедворца. Голубям раскусила зоба, Исщипала служанку — от скуки, И теперь молодого раба Притянула за смуглые руки. — Отчего твои очи грустны? В погребах наших — царские вина! — Бедный юноша — я, вижу сны! И служу своему господину. — Позабавь же свою госпожу! Солнце жжет, господин наш — далёко… — Я тому господину служу, Чье не дремлет огромное око. Длинный лай дозирающих псов, Дуновение рощи миндальной. Рокот спорящих голосов В царедворческой опочивальне. — Я сберег господину — казну. — Раб! Казна и жена — не едино. — Ты алмаз у него. Как дерзну — На алмаз своего господина?! Спор Иосифа! Перед тобой — Что — Иакова единоборство! И глотает — с улыбкою — вой Молодая жена царедворца.

23 августа 1917

«Только в очи мы взглянули — без остатка…»

Только в очи мы взглянули — без остатка, Только голос наш до вопля вознесен — Как на горло нам — железная перчатка Опускается — по имени — закон. Слезы в очи загоняет, воды — В берега, проклятие — в уста. И стремит железная свобода Вольнодумца с нового моста. И на грудь, где наши рокоты и стоны, Опускается железное крыло. Только в обруче огромного закона Мне просторно — мне спокойно — мне светло.

25 августа 1917

«Мое последнее величье…»

Мое последнее величье На дерзком голоде заплат! В сухие руки ростовщичьи Снесен последний мой заклад. Промотанному — в ночь — наследству У Господа — особый счет. Мой — не сошелся. Не по средствам Мне эта роскошь: ночь и рот. Простимся ж коротко и просто — Раз руки не умеют красть! — С тобой, нелепейшая роскошь, Роскошная нелепость! — страсть!

1 сентября 1917

«Без Бога, без хлеба, без крова…»

Без Бога, без хлеба, без крова, — Со страстью! со звоном! со славой! — Ведет арестант чернобровый В Сибирь — молодую жену. Когда-то с полуночных палуб Взирали на Хиос и Смирну, И мрамор столичных кофеен Им руки в перстнях холодил. Какие о страсти прекрасной Велись разговоры под скрипку! Тонуло лицо чужестранца В египетском тонком дыму. Под низким рассеянным небом Вперед по сибирскому тракту Ведет господин чужестранный Домой — молодую жену.

3 сентября 1917

«Поздний свет тебя тревожит…»

Поздний свет тебя тревожит? Не заботься, господин! Я — бессонна. Спать не может Кто хорош и кто один. Нам бессонница не бремя, Отродясь кипим в котле. Так-то лучше. Будет время Телу выспаться в земле. Ни зевоты, ни ломоты, Сын — уснул, а друг — придет. Друг за матерью присмотрит, Сына — Бог побережет. Поделю ж, пока пригожа, И пока одной невмочь, — Бабью жизнь свою по-божьи: Сыну — день, а другу — ночь.

4 сентября 1917

«Я помню первый день, младенческое зверство…»

Я помню первый день, младенческое зверство, Истомы и глотка божественную муть, Всю беззаботность рук, всю бессердечность сердца, Что камнем падало — и ястребом — на грудь. И вот — теперь — дрожа от жалости и жара, Одно: завыть, как волк, одно: к ногам припасть, Потупиться — понять — что сладострастью кара — Жестокая любовь и каторжная страсть.

4 сентября 1917

Петров конь роняет подкову

(отрывок)

И, дрожа от страстной спеси, В небо вознесла ладонь Раскаленный полумесяц, Что посеял медный конь.

Сентябрь 1917

«Тот — щеголем наполовину мертвым…»

Тот — щеголем наполовину мертвым, А этот — нищим, по двадцатый год. Тот говорит, а этот дышит. Тот Был ангелом, а этот будет чертом. Встречают-провожают поезда И….. слушают в пустынном храме, И все глядит — внимательно — как даме — Как женщине — в широкие глаза. И все не может до конца вздохнуть Товарищ младший, и глотает — яро, Расширенными легкими — сигары И города полýночную муть. И коротко кивает ангел падший, Когда иссяк кощунственный словарь, И расстаются, глядя на фонарь, Товарищ старший и товарищ младший.