Смотрю с высоты на реку Ханьцзян{46}

На южном пределе княжества Чу{47} «Три Сяна»{48} в соседстве с ней. С «Девятью рукавами» она слилась На склоне горы Цзинмэнь{49}. Далеко, далеко течет она, Дальше земли и небес. За необъятной ширью речной Теряются пики гор. Выплывают из волн ее чередой Селенья и города, А она, извиваясь змеей, бежит С небосклоном слиться вдали. Так посетим же Сянъян{50}, друзья, В первый погожий день. За чаркой вина, как Почтенный Шань{51}, Полюбуемся далью речной.

ВАН ВЭЙ В ПЕРЕВОДАХ АКАД. Н. И. КОНРАДА

Гуляю у храма Сянцзисы{52}

Не знаю, где храм Сянцзисы. Прошел уже несколько ли, вступил на облачную вершину. Старые деревья… Тропинки для человека нет. Глубокие горы. Откуда-то звон колокола. Голос ручья захлебывается на острых камнях. Краски солнца холодеют среди зелени сосен. Вечерний сумрак. У излучины пустынной пучины В тихом созерцании отшельник укрощает ядовитого дракона.

В этих стихах рисуется картина, характерная для мест, где обычно располагаются уединенные буддийские обители. Дорога в гору идет через лес из старых, высоких деревьев. Тропинка совсем исчезает. По каменистому руслу бежит горная речка, и ее голос как бы захлебывается среди камней. Для усиления настроения поэт погружает все в вечерний сумрак, вводит звук отдаленного удара колокола. И вот среди всего этого — человек. У излучины реки над омутом видна одинокая, неподвижная фигура человека, сидящего в позе, которую обычно принимают при размышлении. Видимо, этот человек, возможно монах из обители, укрощает своей мыслью злого дракона — того дракона, который гнездится в пучине, а может быть, того же дракона, только таящегося в его собственной душе? Человеческая фигура сразу же придает всему пейзажу особый смысл. Картина, нарисованная стихами, оказывается законченной.

Я. И. Конрад

***

В пустынных горах опять прошел дождь. Наступил вечер. Осень. Ясный месяц светит среди сосен. Прозрачная речка бежит по камням. Бамбуки зашумели: идут домой женщины, стиравшие белье. Зашевелились кувшинки: плывут назад челны рыбаков.

В китайской пейзажной живописи есть прием, называемый дяньцзин — «внесение чего-то в пейзаж». Если рисуют горы, в горный пейзаж вводится фигура человека; если рисуют сосны, в пейзаж вводится изображение камня, скалы. Считается, что это придает полноту и законченность изображению. Ван Вэй-поэт перенял этот прием в своей пейзажной лирике, соединяя природу с человеком.

Н. И. Конрад

ВАН ВЭЙ В ПЕРЕВОДАХ А. И. ГИТОВИЧА

ИЗ СТИХОВ «ДОМ ХУАНФУ ЮЭ В ДОЛИНЕ ОБЛАКОВ»

1. У потока в горах, где поет птица{53}

Цветы опадают, И горный поток серебрится. Ни звука в горах Не услышу я ночь напролет, Но всходит луна И пугает притихшую птицу, И птица тихонько Тревожную песню поет.

К слюдяной ширме друга

У друга в доме Ширма слюдяная Обращена к цветам, К деревьям сада. В нее вошла природа, Как живая, И оттого Рисунка ей не надо.

Покидаю Цуй Син-цзуна{54}

Остановлены кони. Сейчас — «разлучим рукава»{55}. О ночной холодок Над ночным знаменитым каналом!{56} Горы ждут впереди. Под луною сияет листва. Но тебя покидаю Печальным, больным и усталым.

К портрету Цуй Син-цзуна{57}

По памяти Нарисовал я вас, — И наша юность Оживает снова. Пусть новые знакомые Сейчас Не старого увидят — Молодого.

Когда Цуй Син-цзун отправляется в горы Наньшань{58}, я пишу экспромт и вручаю ему на прощанье

Простились мы У старых стен столицы. Когда ж нас вновь Соединит судьба? Не надо ждать, Пока цветы корицы Осыпятся, Как снежная крупа.

Осенней ночью в одиночестве обращаюсь к Цуй Син-цзуну

Ночь тиха. Лишь трепетных цикад Голоса печальные Звенят. Ветер северный — Он каждый год К неизбежной Осени ведет. Думаю, Что ты уже не прост, — Хочешь получить Высокий пост. У меня же Волосы белы — Что мне До придворной похвалы? Впрочем, Может быть, и ты такой — И пойдешь отшельничать Со мной? вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться