[1925]

Жорес*

Ноябрь,    а народ       зажат до жары. Стою    и смотрю долго: на шинах машинных          мимо —             шары катаются        в треуголках. Войной обагренные          руки             умыв, и красные          шансы          взвесив, коммерцию            новую          вбили в умы — хотят    спекульнуть на Жоресе*. Покажут рабочим —          смотрите,             и он с великими нашими          тоже. Жорес    настоящий француз.             Пантеон* не станет же       он          тревожить. Готовы    потоки       слезливых фраз. Эскорт,    колесницы —          эффект! Ни с места!       Скажите,          кем из вас в окне    пристрелен          Жорес? Теперь    пришли       панихидами выть. Зорче,    рабочий класс! Товарищ Жорес,           не дай убить себя    во второй раз. Не даст.    Подняв          знамен мачтовый лес, спаяв    людей       в один          плывущий флот, громовый и живой,          попрежнему                Жорес проходит в Пантеон          по улице Суфло. Он в этих криках,          несущихся вверх, в знаменах,       в шагах,          в горбах «Vivent les Soviets!..          A bas la guerre!.. Capitalisme à bas!..»[23] И вот —       взбегает огонь              и горит, и песня    краснеет у рта. И кажется —       снова          в дыму             пушкари идут    к парижским фортам. Спиною       к витринам отжали —             и вот из книжек         выжались          тени. И снова    71-й год* встает    у страниц в шелестении. Гора    на груди       могла б подняться. Там        гневный окрик орет: «Кто смел сказать,          что мы             в семнадцатом предали    французский народ? Неправда,         мы с вами,          французские блузники. Забудьте       этот       поклеп дрянной. На всех баррикадах          мы ваши союзники, рабочий Крезо,       и рабочий Рено».

[1925]

Прощание*

(Кафе) Обыкновенно       мы говорим: все дороги          приводят в Рим. Не так    у монпарнасца*. Готов поклясться. И Рем    и Ромул*,       и Ремул и Ром в «Ротонду» придут          или в «Дом»[24]. В кафе    идут       по сотням дорог, плывут    по бульварной реке. Вплываю и я:       «Garçon,          un grog americain»[25] Сначала       слова       и губы          и скулы кафейный гомон сливал. Но вот    пошли       вылупляться из гула и лепятся       фразой          слова. «Тут    проходил       Маяковский давеча, хромой —         не видали рази?» — «А с кем он шел?» —          «С Николай Николаичем». — «С каким?» —          «Да с великим князем!» «С великим князем?          Будет врать! Он кругл       и лыс,       как ладонь. Чекист он,          послан сюда             взорвать…» — «Кого?» —          «Буа-дю-Булонь*[26]. Езжай, мол, Мишка…»          Другой поправил: «Вы врете,          противно слушать! Совсем и не Мишка он,               а Павел. Бывало сядем —            Павлуша! — а тут же    его супруга,          княжна, брюнетка,         лет под тридцать…» — «Чья?          Маяковского?          Он не женат». — «Женат —          и на императрице». — «На ком?       Ее же расстреляли…» —                «И он поверил…          Сделайте милость! Ее ж Маяковский спас             за трильон! Она же ж         омолодилась!» Благоразумный голос:          «Да нет, вы врете —       Маяковский — поэт». — «Ну да, —          вмешалось двое саврасов, — в конце    семнадцатого года в Москве        чекой конфискован Некрасов и весь    Маяковскому отдан. Вы думаете —       сам он?          Сбондил до иот — весь стих,         с запятыми,          скраден. Достанет Некрасова          и продает — червонцев по десять          на день». Где вы,    свахи?       Подымись, Агафья*! Предлагается       жених невиданный. Видано ль,           чтоб человек с такою биографией          был бы холост и старел невыданный?! Париж,    тебе ль,       столице столетий; к лицу    эмигрантская нудь? Смахни    за ушми          эмигрантские сплетни. Провинция! —       не продохнуть. — Я вышел       в раздумье —          черт его знает! Отплюнулся —          тьфу напасть! Дыра    в ушах       не у всех сквозная — другому    может запасть! Слушайте, читатели,          когда прочтете, что с Черчиллем           Маяковский             дружбу вертит или        что женился я          на кулиджевской* тете, то, покорнейше прошу, —             не верьте. вернутьсявернутьсявернутьсявернуться

23

Да здравствуют Советы!..

вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться

24

Кафе на Монпарнасе.

вернуться

25

Официант,

вернутьсявернуться

26

Булонский лес.

вернутьсявернуться