[1924]

Селькор*

Город растет,       а в далекой деревне, в тихой глуши       медвежья угла все еще    стынет       в дикости древней старый,    косматый,          звериный уклад. Дико в деревне,          и только селькоры, жизнь    подставляя          смертельным рискам, смело    долбят       непорядков горы куцым    своим       карандашным огрызком. Ходит    деревнею           слух ухатый: «Ванька — писатель!» —             Банда кулацкая, камни запрятав,          таится у хаты, бродит,    зубами          по-волчьи лацкает. В темном лесу       настигнут к но̀чи… «Ванька идет!       Православные,             тише!» Раз топором!       А после гогочут: «Што?    Теперь,       небойсь, не напишет!» Труден    и тяжек          путь селькора. Но славят         и чтут вас          каждый день все,        кто беден,       все, кто в горе, все, кто в обиде,           все, кто в нужде! Враг богат,       изворотлив          и ловок, но не носить нам             его оков. Ваш карандаш       вернее винтовок, бьет    и пронзает       лучше штыков.

[1924]

На помощь*

Рабочий!        Проснись,          вставай             и пройди вверх    и вниз по Цветному*. В тебе    омерзенье             и страх родит этот    немытый       омут. Смотри и слушай:          прогнивший смех, взгляд    голодный и острый. Идут,    расфуфырясь          в собачий мех, жены, дочки       и сестры. Не за червонец даже,          за грош эта       голодная масса по подворотням           на грязи рогож распродает       свое мясо. Сюда    попробуй          сунься,             полезь! Здесь    бьют       пострашнее танков! Иссушит,       сгрызет          и свалит болезнь тебя,    и детей,       и правнуков! Идут —    накрашены обе щеки — аллеей    грязной и торной, а сбоку    с червонцами покупщики, как будто —       над падалью вороны. Я знаю:    такое       не вытравишь враз, века         проституток калечат. Я знаю:    десятки          красивеньких фраз болезни веков           не излечат. Рабочий,        нужду          учись понимать не той лишь,       с которой венчанный. Своя ли,    чужая ль жена             или мать — рабочий, вниманье женщине!

[1924]

Посмеемся!*

СССР!    Из глоток из всех, да так,    чтоб врагу аж смяться, сегодня    раструбливай          радостный смех — нам        можно теперь посмеяться! Шипели: «Погибнут          через день, другой, в крайности —          через две недели!» Мы        гордо стоим,          а они дугой изгибаются.       Ливреи надели. Бились    в границы Советской страны: «Не допустим       и к первой годовщине!» Мы       гордо стоим,           а они —          штаны в берлинских подвалах чинят. Ллойд-Джорджи*             ревели                со своих постов: «Узурпаторы!       Бандиты!              Воришки!» Мы        гордо стоим,            а они — раз сто слетали,    как еловые шишки! Они        на наши       голодные дни радовались,       пожевывая пончики. До урожаев       мы доживаем,                   а они последние дожевали          мильончики! Злорадничали:       «Коммунистам                надежды нет: погибнут       не в мае, так в июне». А мы,    мы — стоим.          Мы — на 7 лет ближе к мировой коммуне! Товарищи,          во-всю          из глоток из всех — да так, чтоб врагам          аж смяться, сегодня    раструбливайте             радостный смех! Нам         есть над чем посмеяться! вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться